Старшая женщина отвесила ей взгляд осуждения, продержала его, не мигая, покуда Эскра не отвернулась перевести дух, и в тишине, пролегшей между ними, Эскра услышала принесенные ветром резкие лязги – удары молотом по металлу со стороны фермы Питера Макдейда. Насчитала она семь ударов, прежде чем Баба шагнула к ней и вперила в нее пожелтелые глаза, вновь медленно покачала головой, после чего изобразила быструю полуулыбку.

Жуть какая жалость, сказала она.

Кусок торфа в руке пропечен досуха колесом пятидесяти солнц, и она уложила его на огонь. Ну и нахалка же. До чего нагло это – приходить сюда, просить еще денег при всех наших бедах, будто ей про них неведомо. Вот так говорить о Барнабасе – совершенное бесстыдство. Она встала с колен и сердито отряхнула фартук, и тут взгляд ее упал на их свадебную фотографию, скособоченную на стене. Оперлась о кресло, чтоб поправить снимок, глянула на него мимолетно, словно не узнавая себя или Барнабаса, как сидела она, стрижка по моде короткая, а Барнабас, простой и сильный, рядом с ней. Поразительная молодость этого мужчины. Эти руки с толстыми пальцами, растопыренными у него на коленях, а в глазах смутное непонимание, словно эта фотография для него неожиданность. На лбу темные волосы бычок лизнул. Она попыталась вспомнить комнату или фотографа в лицо, но обнаружила лишь пустое пространство ума, пока не припомнила запах свежей политуры на лестнице.

Позже стояла у кухонного окна и заметила Барнабаса, муж стоял в саду, глазея на хлев так, будто видел в нем что-то отличное от того, что есть. Как повернулся он в профиль, и она впервые увидела, до чего он сутул, как слабо клонится спина у него, словно принял он на себя всю полноту бремени недавних событий, и мысленно увидела она Барнабаса, каким был он во времена того снимка. Полный блеск его. Чистую физичность. Как учила его танцевать у матери в парадной комнате в Винегар-Хилле, и уличный свет дотягивался желтизной фонарей до их пары, как вела его по комнате в пространстве между отодвинутой мебелью – старым диваном, набитым конским волосом, и чайным столиком, – и мужчина этот в ее руках одеревенелый, как изогнутая ножка столика, его внутреннее устройство столь же сложное, как орнаментальные путти того же столика, если только она сможет его размять. Барнабас изнурен, но старателен. В жесткости рук его она чувствовала всю силу, в нем свернутую, а мама делала вид, будто не подглядывает из-за полуоткрытой двери в спальню. Дюк Эллингтон на патефоне. Она прислушивалась к грому сапожных гвоздей его, когда он взбирался по лестнице, а затем заставляла его танцевать в одних носках. Вонь твоих ног. Фу какой. Этот мужчина, весь день, бывало, работавший на крошечном отрезке доски, а внизу ничего, кроме падения насмерть – и падения у нее в животе от одной лишь мысли. И вот он, извольте, нервно спотыкается в ее объятиях, словно рухнет в любой миг. Ты умеешь танцевать небо, говорила она, а тут, внизу, у тебя обе ноги левые. Лапищи твои зверские.

Новизна другого тела в прямой видимости вечера. И то, что теряешь после, – ощущение пространства между телами. До чего отчетливо осознавала она пространства между ними – по другую сторону комнаты у стола, наливая чай. В одной подушке друг от друга на диване. В танце, жар ее ладони, прижатой к его. Так близок глаз к глазу, она едва ли не видела себя в темной середине его зрачка, некая тень, что пытается вылепиться внутри этого мужчины. И как светилась его загорелая кожа в тех угасавших сумерках, оставалось памятно ей до сих пор, словно тот миг с ним запечатлелся безупречно внутри нее, не подвластный времени или забвению. И вот теперь, когда смотрела на него во дворе с этой его сутулостью, там память вернулась к ней виденьем, вся его жизнь открылась ей, и в тот миг увидела она приход его старости, его угасающее величие, и то, что она ощутила, поднялось в ней нежданно, прилив жалости, сильной и искренней, а также еще кое-что – мгновенье белой любви, выпорхнувшей из нее подобно птице.