Мальчик пожал плечами.

Простудишься до смерти. Где твое пальто? сказала она.

Мир за окном вдруг потемнел, и двор, и поля, и всё вдали вплоть до самых холмов, словно расстелились покрова. Он глянул на нее и скривился, пожевал нижнюю губу. Поди знай, ответил он.

Наверху?

Не.

Потерял?

Может, оставил где.

Эскра возвысила голос. Мы тебе новое пальто купили. Как ты смеешь вот так его терять!

Я невзначаем. Да и нормально мне вообще.

Не невзначаем, а нечаянно. Все ж по карточкам, нам еще одного не добыть. Вот погоди, поговорю я с твоим отцом.

Мальчишка миг помолчал, а затем вскинул голову и бросил на нее вызывающий взгляд. Ну давай, скажи ему, раз так.

Настигли ее эти слова так, что поймали за язык, и она отвернулась, взялась прибирать на столе. Придется тебе отцово старое пальто пока носить, на задней двери оно, сказала она.

Старье это блядское.

Взгляд его матери способен был метать камни.

Тьма потолка, всю ночь Барнабас лежал без сна, слушая бурю. Дождь в окно как ногти мегеры, выцарапывающей стекло, чтобы проникнуть внутрь. Голос в печальном волынном ветре, какой мог бы выразить скорбь Барнабаса. Он лежал и думал об угрюмом ветре, что налетел, о ферме и о смерти Мэттью Пиплза, о неизбывной утрате, опустошившей его, размышлял, что́ человек такого делает, чтоб заслужить подобную судьбу. Один лишь тяжкий труд, а теперь крах. Ум его обмозговывал, как же мог начаться пожар, и дальше он уж больше ни о чем другом думать не мог. Услышал, как во дворе что-то шлепнулось, и сел на постели. Звук не смолкал, катящийся рокот, и Барнабас выскочил из постели в ледяную комнату. Схватил домашний халат, нахохленный очерк на двери, сунул ноги в студеные пасти шлепанцев. Ощупью спустился в кухню и зажег лампу. Когда открыл заднюю дверь, ветер-холод проскочил мимо него, словно дикий зверь в поисках тепла. Ночь была запечатанной чернотой, и он шагнул в нее, в эти владения густых сокрытых сил, и не мог определить он порядка в ветрах. Бледная клякса лампы трепетала, а щеки ему жгло грубым-студеным дождем, и сощуренные глаза его не видели совершенно ничего, не видели, какой нанесен ущерб. Лишь в его буйном воображении был ветер, он дул вокруг Барнабаса, пока замер тот на миг, глядя в небо, увидел, что луна изгнана, что все звезды отменены, а видеть осталось лишь мир, лишенный очертаний.

Он зашел в дом и, дрожа, отпер дверку печи, и протянул руки над притухшими углями. Тепло скудно, и он закрыл дверку и налил себе глоток виски. Когда взобрался наверх, его половина постели уже остыла. Он лег, боясь повернуться к Эскре, прислушивался к ее дыханью. Улавливал нечто бодрствующее, словно ум ее бдел и бродил по комнате, и он не сдержался, и подался вперед, и зашептал ей. Я вышел посмотреть, но там слишком темно, ничего не видно, непонятно, на что гляжу.

То, что показалось ему вздохом, оказалось глубоким дыханьем сна.

Поутру природа следовала своим неизменным кругом. Небеса отрешенны и бездейственны, и легкие их выдуты. По всему двору увидел он принесенный мусор – сено, ветки, нашел у стены дохлого воробья, лежавшего на спине. Эк смотрелся он уснувшим и очень спокойным, немигающий взгляд глаза, остекленело темного, царственные складки крыла, словно в смерти облачилась птица в свои же землистые тона. И он увидел ее, спящую, у себя в гнезде ночью, как стрясает ее с дерева, мотает, перепуганную, смерть-ветер, покуда не настал ей конец на стене. Подобрал он поломанного воробья лопатой и сбросил его в канаву. Дальше по двору увидел, от чего был шум. С крыши нового сарая сдуло лист гофрированного железа. Взял он лестницу, и влез посмотреть, и увидел, что сорвало три листа.