Беззвучие фермы тлетворно просочилось в дом, легло на всем плотным бременем. По вечерам газовые лампы помаргивали и тянулись за тьмой, но не озарить было того, что накопилось и оставалось несказанным. Цок-языкие часы поясняли проходившее безмолвие. Билли наблюдал, как густеет между родителями отстраненность, наблюдал, как мать слова свои обносит стенами, сидит остекленело над тарелкой, из-за стола за ужином встает быстро, дела по дому выполняет, взгляд отрешенный. Отец тих по дому или же ворчит сам себе, что-то скользящее в тенях, чему вроде бы привольней под открытым небом.

Эскра ежедневно вставала с рассветом и, как обычно, бралась за дела. Приносила воду, выгребала навоз из конюшни, кормила животину и оставшихся кур. В начале недели пекла положенную пайку черного хлеба. Но что-то в ней поменялось. Колесико в самой ее середке туже тянуло струны, какими держались вместе все части ее, и она смотрела в кухонное окно и воображала, каково б оно было, если высвободить то колесико, позволить частям ее разлететься по ветру, какой пер буйно с гор, ловец душ. Билли, призрак на дальнем краю ее зрения, нет на него сил. Она заметила, как оседает в костях у ней злоба. Многие дни и глянуть на Барнабаса не могла, а позднее, когда повертывался он спиной, она принималась мысленно с ним разговаривать. А ну обернись-ка, жучий ты сын. Выкладывай давай, как выживать будем. Дай послушать из твоих уст. Ах ты дубина. Сколько полей нам продать придется. А ну как вообще отказаться надо будет от этого клятого места. А всё твои великие затеи. Она смотрела, как слоняется он по двору, тупое животное, боится ее, ничегошеньки не делает, а только тучи дыма табачного разводит или таскается с молотком да лупит им бездумно там и сям. Как он в упор не видел сонную их ферму, словно воображая, что на самом деле все по-другому. Пес бродит по двору, весь в своих заботах, валяется нагло на вялом солнце, грызет скотские кости с поля, Барнабас всякий раз орет на собаку и вырывает кости у ней из пасти, будто оба они звезды какой-то бестолковой комедии, и пес наблюдает, вроде как развлекаясь, за тем, как человек, бурча себе под нос, снова закапывает кости в поле. По временам и пса видно, как он одноглазо вперяется в поле, будто ждет появленья чего-то или кого-то, может, возникнет вразвалочку Мэттью Пиплз, неторопливый да ширококостный.

Дни тусклой погоды приостановили время и не принесли ни ветра, ни дождя, а когда налетела буря, Эскра ей обрадовалась. Стояла во дворе и смотрела, как меняется вечернее небо, – сердитый утес тучи, низко надвинувшейся на кровавый горизонт. То, что пришло с моря, развоплотило тонувшее солнце и замерцало далекими проблесками молнии, и она увидела в этом темном нахлыве неумолимость и много чего еще. Загнала кур и положила камни на крышки ульев. Сняла с бельевой веревки одежду и понесла ее грудою к дому. Дождь начался, не успела она добраться к задней двери, и Эскра удивленно взглянула вверх, увидела, что затемняющая мешковина еще не оказалась у нее над головой и дождь падает из белизны. С полей примчался Билли и стоял на кухне мокрый до нитки, надсадное его дыхание выдувало мехами тайный смрад табачного дыма. В свитере и трусах стоял у печи, грел руки. Эскра пожурила его. Ну ты посмотри на себя.