Тут заговорила она. Я написала им, не ведая. Попросила формуляры. Писала им со всей любезностью, будто баба какая глупая. Они там небось посмеялись над тем письмом, уж точно. Должно быть, передавали по кругу. Надо мной потешались, как над дурой какой.

Эскра…

Ты отменил страховку в прошлом году, а мне не сказал.

Ноги под ним сделались тяжкие, будто поставили его в навоз по пояс, и на пятках медленно повернулся, и грудь ему начало стягивать, чувствовал, как навоз подступает к горлу его. Глубоко вздохнул, и мысли разбрелись, но ответов не встретили, взгляд метался дико по буро-плитному полу, к мухе, недвижно-покойной на оконном стекле, к тому участку, где переклеили обои, лишь бы на женину фигуру не глядеть. На визг у нее во взгляде. Он попытался сказать, и пришлось ему прокашляться, и тогда слова обрели плотность, и он заговорил. Мне в голову не приходило, что может понадобиться, и потому отменил. В ту пору пустая была трата денег. На другое нам они надобились.

Вот тут-то она и налетела на него, выбравшись из кресла, и он принял ее стоя, плашмя ладонь ее хлестнула ему по скуле, и от удара влага поднялась к глазам, он ощутил ожог, будто руку она держала в пламени, чтоб заклеймить. Прочь из кухни унеслась она, однако горький ее голос достигал его, покуда она поднималась по лестнице.

Ты думал, все навеки хорошо будет. Что все ты обустроил, Господин Важная Шишка. Что вся работа переделана. В твоем соображенье и не умрет никто, не постареет и зимы как не бывало. Что в глупости своей ты с нами понаделал?

Он смотрел, бестолково моргая, на дверь. Хлопнула наверху дверь. В мойке струйка крови медленно проползла по белой эмали, раздулась маленьким пузырьком, скользнула поперек металлической кромки и не спеша, беззвучно пропала в темном стоке.

Он спал в ту ночь, сам себя изгнав, в автомобиле, и во сне, от которого пробудился, он все еще спит в «остине». Припаркован где-то в неведомом месте, поскольку окна замазаны жирным утренним светом, и лежит поперек двух передних сидений зародышем, колени подогнуты под рулем, тишина, если б не жаловалась под ним кожаная обивка, когда начинает садиться он, дыханье в воздухе стылое, руки подоткнуты под себя, бо холод в нем угнездился, пока он спал, и он это чувствует до костей – стариковский холод, словно тело того и гляди изобьют, – окно истекает конденсатом, и потому ничего не видать вовне, и этот удушливый серый свет и что-то под ним, далекое, словно темные горы, и он пытается завести машину, но все никак – мотор кашляет, точно хворает, а потом с тарахтеньем глохнет, – и он пробует еще, но на сей раз все мертво, и он решает выбраться вон, посмотреть, что это, к чертям, за места, и собирается отпереть дверцу, и тянет за ручку, но дверца не открывается, он напирает плечом, но дверца не поддается, и с дверцей на другой стороне то же самое, и тогда машина кажется очень маленькой, кажется, будто сжимается она вокруг него, – и тут он видит, что там, вдали, это темное вовсе не далеко, а надвинулось, на него, на автомобиль, застилает собой ветровое стекло, вообще всё, – и дверь заклинило из-за этого же самого, и этого самого вид забирает дыханье у него из груди, и он принимается кашлять, осознаёт, что не может дышать, лихорадочно подбирается к окну и яростно стирает влагу – небо так плотно заволокло этим же, что кажется, будто неба нет вовсе, – машина погребена вполовину – оно оседает вяло, словно хрупкое что-то, всюду сбираясь в сугробы глубокие, погребая его и все, что вокруг, – черный снег.