Эскра глянула на мальчика, и то, что было чистое духом, потемнелым сделалось, словно стал он свидетелем расцвету злодейства. Повернулась к Барнабасу и бросила ему взгляд, какой прочел он как призыв остыть, но не прислушался и сказал чужакам, а ну брысь, показывая на ворота. Голос Эскры отпал от нее. Мужчины повесили головы, а мальчик бросил на Барнабаса взгляд окаменелый, после чего тощий мужчина подался к их лошади и телеге на дороге. Коренастый заговорил. Мы никакого вреда не желали вам, вот как есть, никакого вреда, сэр, слава Богу, и пусть Господь хранит ваш дом и всех в нем, пусть благодати года падут на него и никакого вреда вам Боже благослови.

Позднее она стояла над мойкой и заметила, что руки у нее дрожат. Сквозь синевшее стекло заката она видела остатки хлева, что расселся пред нею некой растленностью. Выпустила чашку в воду. А когда заговорила, голос ее словно выпростался, свернутая пружина, ужалившая его там, где он сидел. Замуж я выходила не за того поганца, каким ты становишься, Барнабас Кейн.

Барнабас в кресле у печи выпрямился, сложил газету, не ответил и не посмотрел на нее.

То были хорошие люди. Просто нищие. Из лудильщиков. За что ты их так? спросила она.

Обратилась лицом к нему, а он встал и повернул голову так, будто собрался уйти из комнаты, но тут голова его дернулась к ней, и взгляд в глазах его оценивал, много ль осталось в ней боевитости. Эти-то? сказал он.

Нет там ничего, кроме обломков деревях, да металла, да камней треснувших. Чего ты хотел от них? Эта дрянь смотрит на нас день-деньской. Гнусность. Чего не уберешь?

Никчемной они породы, Эскра. Отираются по округе, живут за чужой счет. Сейчас времена худые. Нам все, что под рукой есть, надобно. Вот и весь сказ.

Чего ты не дал им забрать, что им нужно? Тот хлев перестроится без всего того, что там сейчас. Зачем надо было с ними так грубо?

Я тебе скажу зачем, Эскра. Они насекомые. Паразиты, вот они кто. Не работал ни один никогда. Тошно мне с них, как они раскатывают по округе, на всё подряд глаз свой кладут. Всех их переловить надо. А вонь-то от них какая.

Эскра ошарашенно покачала головой. Много раз толковала я с Мэттью Пиплзом про них, и он им всегда радовался. Говорил, они на все руки мастера.

Мэттью Пиплз был дурак малахольный.

Увидел он, как рот и глаза у нее распахиваются, словно бы впустить побольше света против тьмы, какая из его рта выбралась. Ты что этим хочешь сказать? промолвила она.

Я не это хотел сказать.

Что же тогда? Он видел, как взгляд ее застыл в презренье. Не смей говорить дурно о мертвых. Не ты ли в конечном счете послал его внутрь?

Рот у Барнабаса открылся так, будто язык ему выдрали. Билли зашел в комнату и спросил, который час, и принялся пилить хлеб. Барнабас попытался заговорить, люто затряс головой. После всех трудов вчерашних, когда закопал я тех коров. Думаешь, мне легко было? Он дернул заднюю дверь и оставил ее стоять, ушел к хлеву, поднял змеино-скрученную железяку, оставленную на земле тощим пришлым, и швырнул ее в стену. Металл исторг краткую высокую ноту, та взлетела в вечернюю тишь да и заглохла быстро, будто и не звучала.

Он шагнул из дома и не мог взять в толк небеса. Погода устранилась до некой несущественности, коя была бледна, и от такого неведения он напрягся. Всюду видел он предвестья дождя и противоположные приметы солнца, застрявшего щепками, и, когда глянул вновь на то, что, казалось ему, было теми приметами, все виденное им теперь получалось расценить иначе. Эскра по-прежнему на него дулась. Произнесла всего одно – велела ехать машиной, чтоб поберечь легкие. Он пошел к «остину» и увидел у себя под ногами, как пляшет мусор и пыль, скачет, будто играет ребенок.