Барнабас покачал головой. Ох уж эта женщина.

Постоял миг молча. Зайдешь ли глотнуть чуточку?

Я б зашел, да во мне говнина здоровенная, наружу рвется, и неохота мне это в твоем нужнике делать. Иначе тебе ведро «Джейза» понадобится.

Экая грязная ты срака.

Посмеялись мужчины. Барнабас позвал Циклопа и увидел, что пес внимания на него не обращает. Повернулся, показал пальцем. Вот же мудень бестолковый. Никогда не делает что велено. Макдейд сощурился, увидел, что пес вынюхивает поле под всплеском желтого крестовника, развернулся да и двинулся прочь. Барнабас крикнул вслед ему спасибо, и Макдейд махнул здоровенной грязной ручищей, словно работа пустяки. Закинул лопату на плечо и перешел на марш, как солдат. Пошел я брать Берлин, проревел он, скинул лопату с плеча и принялся из нее палить, как из ружья. Барнабас взревел вслед. Приветы передавай немчуре от меня. Повернулся и двинулся обратно в поле, к Циклопу, увидел, что пес держит что-то в пасти. А ну иди сюда, велел он. Пес прямо перед ним, никакого вниманья. Разглядел Барнабас, подойдя поближе, что у Циклопа в пасти говяжья кость.

В окно увидала их. Три фигуры бродили по двору, двое мужчин и мальчишка. Мужчины странного вида, серые, жесткие, словно выступили из холмов, слепленные сильным жаром и давленьем, а когда принялись копаться в хлеву, незримая рука сжала ей сердце. Один мужчина так был высок и сух, что она увидела в том, как держался он, нечто, пробудившее в ней неизъяснимую грусть. Он перемещался по руинам, печально раскачивая руками, брался за камни так, будто в ладонях его таились зубы, будто он эдакое странное жвачное, шарящее по останкам хлева в поисках пищи. Второй был крепок и коренаст, в шляпе-пирожке, передвигался на проворных козлиных ногах.

Она кликнула Барнабаса сверху, но тот не ответил, и она вновь позвала, а затем открыла заднюю дверь и вышла из дома. Двинулась к ним нерешительно, обе руки птичьими клювами в рукавах. Темная ржа волос у мальчишки, она увидела, как он что-то быстро нашептывает остальным, завидя ее. Коренастый обернулся, шагнул к ней, снял свою чернополую шляпу, на коей имелось изумрудное перышко, чистое, как клинок. Голос его оказался хрипл, налетел на нее странной, торопливой скороговоркой, которую она едва разобрала. Никакого беспокойства не желали причинить, хозяйка, просто ищем какой-нибудь утиль после пожара, жуть как горело, ей-ей. Она услышала у него в голосе ноты иноземцев, людей небелых. Увидела же она в глазах его серьез, а также что-то еще, некое качество, будто нес он на стоических своих плечах некое древнее проклятье усталости. Толстые губы его в разговоре, и проблеск желтых зубов, и щетина у него на лице темна, и едва ли не борода. Пока он говорил, дылда осматривался по сторонам, рукою обернул кусок перекрученного металла, будто некий увядший цветок, погибший от его прикосновенья.

Вы, верно, и сами, хозяйка, знаете, каково это, моей-то хозяйке нездоровится, Боже, воля Твоя, глядишь, поправится, зиму мы пережили трудно, лишь с Божьей помощью, слава небесям за весну, теперь все что угодно с пожара нам может помочь, вы очень добры. Внезапно он расплылся в улыбке, и та вознеслась выпукло. Дылда помалкивал и вперял взгляд в землю, когда Эскра на него смотрела. Мальчик стоял, где был, и она поймала себя на том, что разглядывает его, видела, что одежда на нем, как и на остальных, ветхая. Лицом мальчик чист, желтые зубы кривы, с большими щелями промеж ними, веснушки сияли по всему лицу, словно звезды наизнанку. Она заметила, как быстро изменилось лицо у мальчика, встревоженный взгляд, мелькнувший в глазах, и услыхала Барнабаса прежде, чем обернулась, увидела, как он несется мимо к ним, руки – катящиеся валуны.