Странное дело в те дни – видеть автомобиль на дороге, с учетом бензина по карточкам, и пешеходы или те, кто трудился в полях, оглядывались посмотреть, кто это едет. Видели его, нахохленного над рулем, и грозил он им незримо пальцем. Съехал там, где земля кренилась полого, лениво, словно бездельный ранний вечер, и двинулся затем проселком. Забормотал у него под колесами гравий, и он не съезжал с тропы, сумеречной от лиственных дерев, покуда не замаячил впереди дом врача. Двухэтажное здание с небольшой пристройкой, ведшей в операционную. Машину поставил он под защиту щипцовой стены, а сам остался сидеть, не выходил. Сидел и смотрел вверх на стену. На ней дерево устраивало теневой спектакль выворотной молнии, бившей к крыше сумраком, без искр. Он поискал табак и свернул самокрутку, выдул конусом дым из носа, не закашлявшись. Затянулся еще и приметил покой в легких. Ну и вот, доктор. Мне хоть бы что. Открутил окно и вышвырнул окурок на камни, поглядел, как тот гаснет, услышал, как открывается дверь операционной. Быстро завел машину, клацнул передачей, переключаясь на заднюю. В дверях показалась старушка, нависшая над мальчиком.

Он поехал к городку, что возвышался серо, драным очерком на холме. Двухэтажные домики выстроились по обе стороны дороги плотным единым строем. Он добрался в центр городка и оставил машину там, где улицы сходились кривым крестом. Прошел мимо скобяной лавки, где ему кивнул старик, сидя на стуле и расставя ноги, словно у него болело в паху, а с губы у старика свисала обмякшая незажженная сигарета. Барнабас остановился и дал ему прикурить, заглянул на почту, выудил из кармана письмо от Эскры ее матери в Нью-Йорк. Мелкий черный почерк, опрятный, как каллиграфия, смазался. Вскроет сестрица, без сомненья. Отправил и двинулся к мяснику, остановился снаружи, услышал тяп топорика по кости, зашел. Мерзость мясного духа обрушилась на него. Он уставился на кафель в цветочек по стенам, и заказал, и попытался не вдыхать мясной дух, что напирал и вплетался в него своим напоминаньем о смерти.

Вернулся к машине, положил мясо на сиденье, открутил окно. Пока сдавал назад, с внезапным напором налетел дождь, и Барнабас глянул на окно и оставил его открытым. Пока ехал, дождь брызгал в лицо и наводил глянец на дорогу. Вскоре поверхность заблестела и превратила отраженье машины, по ней проезжающей, в нечто гладкое, трепетное, тень животного, ускользающего в полузримости. В пленке дождя все, что удерживала она в себе, переливалось, словно бы теневой образ любого предмета жил сам собою – твердо-замершие деревья теперь дрожали, и подергивались строенья, будто все, что происходило из земной твердости, твердым быть перестало.

Он свернул с шоссе и полмили к своему дому ехал по проселку, поставил машину, шляпу надвинул и вышел. Стоял под дождем и слушал, как он играет на шляпе музыку. Взглядом проследил он ливень до гор и увидел их темные лики, едва не сокрытые за тучей. Потянулся к переднему сиденью и забрал сверток промасленной бумаги с мясной нарезкой в нем, вошел в дом. Не заметил он странный покой всего дома, того, что радио, какое обычно бормочет музыкой или же болтовней, заглушено, и даже часы, казалось, настороже. Он повесил пальто на завитый язык вешалки, а шляпу на крюк. Забрав сверток с бюро, заметил тощую струйку крови, потекшую к полу. Мудень пёсий, произнес он. Поспешил со свертком в кухню, мимо очерка Эскры в кресле у печи, положил мясо в белфастскую мойку. Эскре сказал, мясо протекло напрочь, поди-ка принеси мне швабру.

Она не ответила, осталась сидеть, как и прежде. Он увидел, что сидит она, сложив руки на коленях, без выраженья смотрит в стену. Что стряслось? спросил он. Никакого ответа не прозвучало, и она не двинула головой, чтоб встретить его взгляд, и тогда он не понял, известно ли ей, что у врача он не был.