|
Определил его как бесполезного, но Мэттью быстро его научил. Тот человек мастер был на все руки, мог и изгородь поставить, и заборонить, и канаву вырыть, и сжать, и посеять. Даже круп исцелить умел. Наказал Эскре промочить сынку грудь и горло губкой с холоднейшей водой, и помогло же. Знал и как у лошади фистулы вылечить. Сказал Барнабасу, что понадобится ему жаба, и Барнабас над ним посмеялся, но Мэттью назавтра пришел с мешком и извлек из него жабу, бородавчатую и раздутую, глаза помаргивают медленно, странный двойник самого Мэттью Пиплза. Да ну на хер тебя, сказал Барнабас. Мэттью откинулся назад, расхохотался. Принялся натирать спинкой жабы язву. Нос не суй, сказал он, тут жуть какая вонь. Барнабас с отвращеньем чуть отвернул голову. Твоя правда, я б сказал. Можешь хоть ей в зад голову сунуть, мне-то что, я и близко не подойду. Назвал Мэттью шаманом джу-джу, но Мэттью перестал смеяться и взглянул на него озадаченно. Нет тут никакой магии. Это молоко из жабьих бородавок поможет, вот как есть. Он зашвырнул дохлую жабу в канаву, как бестолковый лоскут шкуры. Сказал, через две недели пройдет, и по слову его стало, прошло.
Эскра наблюдала за ним в окно. Видела в нем сдвиг, словно некая громада великой бури сместилась, нависла над холмами дальними, не его, и принесла с собой ветер и давление. Сказала себе, наконец-то он вернулся в себя. Начал жить дальше после того, что случилось. Видела, как он склоняется, чтобы поднять что там осталось от прогона, дуба вековой старости, легкого после пожара, словно пемза, но тут вновь склонился он и выпрямился с белым камнем в руках, очерченным как череп. В тот самый вечер стоял он в свете прихожей, устеленной ее тенистыми закатными гобеленами. Взял пальто с вешалки, влез в рукава, постоял миг, роясь в карманах. Зашел в кухню, и она смотрела, как он снимает с крючка на буфете ключи от машины. Не говори мне, что едешь в паб, сказала она. Не в паб, сказал он. Нам не по карману даже карточки на бензин. Пальцем пристукнул по носу. Насчет бензина не тревожься. Если понадобится, Питер Макдейд может раздобыть. Повернулся он, однако замер и уставился в окно. Что такое? Он заговорил, уже выходя за дверь. Ай, ничего. Подумал, будто идет к нам кто. А это просто кто-то мимо по дороге. Девчушка. С виду одна из внучек Козла Маклохлина. Та, которой вечно вроде как холодно. Едкий вечер, когда мир желал некоего благословения или тепла, и он встал в том вечере, и втянул глоток воздуха, и выпустил его из легких. Свет в уме у него принялся втискиваться в более темные уголки, словно он пробудился и обнаружил, что некое громадное препятствие откатили прочь. Свет будущего, просиявшего перед ним, чтобы глаза его увидели это будущее. Оставил машину возле кладбища и в сгущавшейся ночи отыскал участок. Земля все еще свежая и земля бурая ночью оборотились в оттенки багрового. Увидал он, что стоит на участке временный деревянный крест. Сколько лет было Мэттью Пиплзу, он не знал. Никогда и не задумывался об этом. Мог вообразить себе человека, бегущего к пожару, и то живое, каким было его тело в движенье, и ум, в том теле обитавший, все то, из чего сделан был тот человек, и он уставился в наваленную курганом почву, воображая человека костями. Свет внутри него погас, словно в тот миг, когда свалило его, дым тотчас претворил его во прах. Он уставился в землю, лежавшую рыхло и комьями, и на траву, что начинала уже прорастать неровно, принялся выглаживать здоровенный ребристый отпечаток подошвы сбоку от могилы. Увидел очерк своей ладони у Мэттью Пиплза на спине, плоскость своей руки, отправившей этого человека внутрь. То, что поднялось в нем, было великой скорбью, и он тяжко сглотнул, ощутил влагу у себя на щеке. Заползти под землю. Заново вдохнуть в те кости жизнь. Хотел он говорить, сказать, что сожалеет, но слова застряли, немые, у него во рту. Наконец заговорил шепотом. Это была моя личная ответственность. Он повернул и отыскал тропу к калитке, заметил на ходу различные памятники, надгробья и кресты, какие-то в рост человеку, того размера, словно предполагалось, что станут они отбрасывать тени взамен его самого. |
