Откручен кран дождя. До тела сквозь рубашку дождь-холод пиявкой впился, и он минуту не осознавал того. А заметив, прошел по двору в укрытие пустой конюшни. Свернул самокрутку и смотрел, как падает табачный пепел, словно заблудившийся весенний снег, выдул дым в дождь, слившийся воедино со всем серым. Почерневшие головы гор в тюле дождя, глядят вниз на него, как совет старейшин, ссутулившихся с осужденьем. Оттуда, где стоял, видел он Циклопа на пастбище, тот вышагивал с громадной костью в пасти. Свободная рука у Барнабаса свернулась в кулак. Пёсий мудень, тупее, нахер, не придумаешь. Отшвырнул окурок на каменные плиты и задавил его каблуком, и слился с дождем, двинулся в поле, где сидел Циклоп. Трава отросла неуправляемой зеленью и кое-где щетинилась участками чертополоха, как в узоре геральдической лилии. Циклоп наблюдал за его приближеньем, уткнув нос в землю, сцепив зубы на кости, долгом мосле, вдвое длиннее собственной головы, и рыжий глаз его сиял довольством. Барнабас с края поля позвал пса и двинулся к нему не спеша, и Циклоп сел, словно безупречно разгадал намеренье человека, принялся сторожко сдавать к деревьям. Пес дважды куснул кость, чтоб держать ее половчее, и Барнабас вскоре нагнал его, и они встали под кроной явора обок старого бука, что так стоял, будто молил безмолвно. Барнабас видел, что конец кости очерчен подобно большому человечьему сердцу. Он схватился за кость и принялся тянуть, ладонь поверх конца-сердца, вот же дурной ты мудень, а Циклоп прижался к земле, расставил лапы, вцепился в кость накрепко, губы отведены, обнажили натиск острых зубов и блестевших розовых десен. В тягавшиеся тени на жесткой в кореньях земле они превратились, Циклоп мотал хвостом, глаза блестели весело, покуда не получил сапогом в бок от Барнабаса и не выпустил кость, отошел, словно это в природе его, униженье. Кость, осклизлая от песьей слюны, Барнабас взял ее и нес, пока не дошел до канавы и не зашвырнул ее в колючие кусты. Оставил, вытирая о штаны руку, слизневый след.

Двинулся через пастбище к дому и тут-то заметил далекие очертанья женщины, выходящей в передние ворота. Прошагал по дождь-крапчатым каменным плитам и вошел в дом, кликнул Эскру, в комнате пусто. Увидел чайник на печи и одинокую чашку, наполовину полную, на столе и налил чаю, настоявшегося теперь так, что похож на торфяную воду, выпил и утер губы. Почему приходится мне вечно пить стылый чай? Он позвал Эскру. Молчит радио. Наверху скрипнул пол, и послышался тихий топоток его босой жены на лестничной площадке. Он глянул вверх и увидел, что она смотрит на него сверху, голова и торс укутаны в полотенца, синее и красное у нее взвинчены. Чего ты кричишь? сказала она.

Кто та женщина? спросил он.

Какая женщина?

Тут, в доме. Я только что видел, за ворота вышла какая-то женщина.

Барнабас, я была в ванне. О чем ты толкуешь?

С чего тебе мыться в это время?

Она затянула на себе полотенце. Я никого не слышала, Барнабас, сказала она.

Он пристально в нее всмотрелся, будто способен был уловить, что от него что-то скрывают, подумал, что заметил, как поджала она губы, а затем увидел ее по-другому: обнаженную белизну ее щиколоток и как изящно и продолговато держали руки ее полотенце, словно она от него утаивала наилучшую часть себя, и она уловила, что́ в том взгляде его содержалось, отступила, чтоб он видел одно ее лицо.

Мне показалось, что я сейчас видел женщину. Выходила за ворота, сказал он.

Я бы услышала что-нибудь, сказала она.