Достался тебе тот говяжий бок, Барнабас?

Он уронил разбитый кулак на колени, чтоб спрятать.

Ой да, Пат. Ух какой вкусный.

Я знала, тебе понравится, Барнабас. Ничто не сравнится с добрым говяжьим боком. Такому-то мужчине. А где ж нынче Эскра?

Дома. Как обычно.

А у тебя как дела? Грудь получше?

Ага. У меня все шикарно, Пат. Не на что жаловаться. Как новенький.

Подержала она его миг своим взглядом, увидела бледность того, кому надо поспать, под глазами серебряная пыль мотылькового крылышка. Все проходит, Барнабас, и вот уж оно опять своим чередом. Сам увидишь. Ты, главное, направь ум на то, чтоб миновать. Не забывай, что случилось с женой Франа, Эллен, умершей родами, с ним вообще ж не заговорить было. А теперь глянь на него. Вырастил двух сыновей чуть не в одиночку, и пусть я малость в том подсобляла, то было совсем чуть, бо сестра мамке не замена. И ты глянь теперь на ферму и на двух парней, мужики совсем.

Он смотрел на нее, и кивал, и не перебивал, и слова всё шли и шли у нее изо рта, и он смотрел то на руль, то на ее очки, толстые линзы, насекомившие ей глаза, и прикидывал, осознаёт ли она себя, очки, скользящие у нее с носа, пока говорит, и то, как она все поправляет и поправляет их пухлым пальцем. Нескончаемая болтовня. Переложил самокрутку в другую руку и сосал ее, и отклонялся в окно, и выдувал дым подальше от Пат, но ветер возвращал его ей в лицо. Пат отмахивалась от дыма рукой. Ну, в общем, сказала она. Передай Эскре, я про нее спрашивала, а еще передай, что зайду на той неделе или примерно тогда, еще доброго говяжьего бока принесу.

Он посмотрел на нее и улыбнулся. Завсегда, Пат. Это жуть как мило с твоей стороны.

Он вскинул руку, чтоб помахать, и осознал, что показывает свои окровавленные костяшки, и она увидела руку и то, как он поспешно уронил ее обратно. Повернулась, а он смотрел в зеркальце ей в спину, как она ковыляет прочь по улице. Сидел, и глазел в окно, и дважды сморгнул, и вышел из автомобиля, и двинулся шагом, подался к родимой темноте «У Тулли». Анни кивнула ему и без единого слова налила пинту. Барнабас остался у стойки, оглаживая руку. Лоскут кожи хлопал, как крышка. Тайная оголенность его костяшек.

Усаживайся, Барнабас.

Барнабас кивнул. Ага.

Отворилась задняя дверь в нужник, и в заведение вошел мужчина, выталкивая вперед дух стоялой мочи. Закрыл за собою дверь и другой рукой потянул за пуговицы ширинки, в то же время заметил, как Барнабас выдвигает из-под стойки табурет. Продолжил идти, безмолвно махнул Анни Тулли на прощанье и принялся поправлять на голове кепку. Барнабас потянулся в карман за мелочью и увидел того человека в зеркале, застыл, почувствовал, как нечто в нем сдвинулось, а когда обернулся, чтоб уже наконец что-то сказать, увидел, как удаляется за дверь спина этого поганца, лысой башки Пата Волокиты.

Что с Барнабасом, когда он ушел из «Тулли», все в порядке, не показалось никому. Шагал он, накренившись на четверть, руки запихнуты в карманы, улыбался сам себе – улыбкою, казавшейся дальним пределом счастья. Голова тепла от выпитого. Небо сделалось мутью, и та муть окутала город серой всеохватностью, замаравшей прежнее сиянье. Он сел в машину, поерзал на сиденье, посмотрел на руку, насыщенно-фиолетовую отечность, сжал в кулак, поморщился и снова разжал.