Он шел дорогой к дому и тер царапину, оставленную бритвой на ладони, искал в уме соображений, чувствовал непрерывно, что стоит в преддверье некоего озаренья. Миновал одно из Макдейдовых маленьких полей и увидел, что угол его подтопило дождем. Поеденные ржой ворота стояли караулом у входа на поле, и Барнабас откинул петлю старой синей веревки и вступил на поле. Овцы чернолико уставились на него. Он двинулся к тому углу, где земля уходила вниз и держала здоровенный дождевой пруд, и подошел он к пруду, и оценил на этом поле дренаж. Ртуть пруда отражала мир столь пристально, что казался он вырванным начисто клоком неба. Видел он в нем небо, атласно-белое, и ветви дерев, нагую красу, что словно эдакая растопыр-костяная суматоха покойников. Когда вернулся он в Донегол, поначалу дерева эти его поражали. Весь день мог смотреть он на всевозможные их очертанья. Ни одно небезупречный образ дерева, но каждое по-странному неповторимо. Какие-то громадны и утолщены змеистым плющом так, что казалось, будто выдавливается из них жизнь, у вершины прорываются они к свободе, чтоб ухватить воздуху. Были и такие, что расщеплялись, будто старые женатые пары. Долгошеие вельможные лиственницы и ели, отчужденные и опушенные густым зеленым. Старые яворы, не ведавшие времени. Дуб, виденный им на краю одного поля, нагой и мертвый, как ошарашенный перевернутый спрут.

Макдейд сидел у огня и ел, когда в дверях возник Барнабас. Дом пребывал в едва ли не религиозном безмолвии. Макдейд посмотрел на Барнабаса и рассмеялся. Иисусе, вид у тебя как у помирающего паршивца.

То поле у тебя вниз по проселку весь дождь собрало. Надо дренаж наладить, а не то поле испортишь. Я подсоблю тебе выкопать.

Ягненка я потерял нынче утром.

Утонул, а?

Макдейд печально мотнул головой. Не. Собака задрала.

Барнабас фыркнул. Ты ружье-то применил?

Макдейд кивнул на дробовик на столе. Может, если б заметил ее.

Он черпал похлебку из плошки, затем сунулся щипцами пальцев, извлек косточку и пососал ее. Потянулся к бутылке, и налил малость в ту же плошку, и выхлебал ее через край. Чуток глотнешь? спросил он.

Это что?

Потин.

Эта хрень дыру в голове прожжет.

Чуток черняшки, может?

А ну.

Смотрел, как Макдейд пилит хлеб, а затем сосед обернулся заговорщицки, и голос у него утишился до шепота. Хошь чуток попробовать чего другого, Барни, коли масло теперь нормировано, нахрен?

Он смотрел на Барнабаса, а ленивый глаз его смотрел на дверь.

Это что ж?

Чуток вкуса на хлеб.

Ты не к Эскриному ли меду прикладываешься?

Макдейд ушел в другой угол, где у него была простенькая кухня, и потянулся к полке, и спустил с нее бурый горшок. Нахохлился над ним и принялся мазать что-то на хлеб, обратно принес на дощечке ладони. Коварная улыбка озаряла лицо его, а хлеб, который он протягивал Барнабасу, был намазан чем-то жирным.

Иисусе нахер, Питер. Что это?

Попробуй. Прям бесподобное.

Макдейд сел в потертое кресло оттенка грязи и вид имел такой, будто зажимает в себе смех. Держась спокойно, он склонился вперед, пристально вперяясь в Барнабаса. Глаза у него посверкивали, и он облизывал губы. Ну давай, отведай.

Барнабас положил кусок в рот и провел по нему языком. На вкус оно было старым и маслянистым, с тяжелым привкусом торфа. Что-то еще неведомое, глубокое и прогорклое, и лицо у него скисло, и он встал и принялся выплевывать съеденное в огонь. Макдейд хлопнул себя по ляжке, и лицо его растрескалось от смеха.

Смешней картины, нахер, не придумаешь, ей-ей.

Иисусе нахер, Питер. Мерзотно, как дохлая псина.