Не хлопочи. Сам возьму.

Он вновь поднялся тяжким шагом, зашел в чулан и встал, оглядывая его содержимое, потянулся вглубь и вытащил две скомканные простыни. Лоб у него нахмурился. Он стоял и смотрел на них, только принялся развертывать их, как Эскра спешно поднялась по лестнице и выхватила их у него из рук.

Ты спятила, женщина? Это разве не те простыни, которые пропали?

Нет, не те, ответила она.

Так а что же тогда это?

Это испорченные пожаром. Глянь на них. Дотемна прокоптились.

Ну а какого ж беса тогда ты за них держишься, если они испорчены?

Просто.

Он посмотрел на нее с миг, словно была она плоть и кость сумасбродства, схватил ручное полотенце и покачал Эскре головой, двинулся вниз по лестнице, бормоча. Она стояла с простынями в руках и смотрела в окно, увидела, что дождь только что прекратился. Воздух остался тих и дрожек, а мир отмыт до блеска, кой впитал весь вечерний свет и рассверкал его обратно во всем его многоцветье. Тут услышала она, как закрылась задняя дверь, прислушалась к голосу Билли, но не услышала ничего. Вернула простыни в чулан и спустилась в кухню, но увидела, что там пусто, а промокшего насквозь пальто на спинке кресла у печи нет.

Дом Козла Маклохлина проступил ему навстречу из пелены морось-дождя, оставшегося после проливного. Барнабас подошел к дому с задних полей, увидел, как грязные белые стены дома загораются вечерним янтарем. Из-за оцинкованного свинарника бдительно возникла черная собака. Резко гавкнула, и появились другие собаки. Одна поскакала на голенастых ногах вперед, глаза акульи, следом еще одна, помоложе, в точности такая же. Все три сбились вместе и наблюдали, как Барнабас ковыляет по полю репы и начинает перебираться через забор из колючей проволоки, увидели, как он перебрасывает ногу и замирает, рявкнули громкие гав, заметив, что брючина у него зацепилась за колючку на проволоке. Зацепилась крепко, будто наделена собственной звериной природой, и Барнабас проорал проклятье собакам, забору, потряс ногой, но высвободил лишь бисер дождя. Арра нахер. Вновь потряс ногой и бросил взгляд на дом, было у него чувство, будто за ним наблюдают, мог представить себя со стороны, словно по самые жабры набит был глупостью, все равно что какое-нибудь несуразное пугало вверх тормашками. Тут увидел, как приближается к нему проворно Козел Маклохлин, собирая морось-дождь в бороде. Несет от него свиным навозом. Одно движенье пальцами, и Барнабас освобожден.

Я б тебя с этой новой бородой и не признал, Барнабас.

Барнабас кивнул на собак. Ты этих диких кошек из цирка спер?

Густой дух псины и вареного мяса у Маклохлина в доме, и, как только Барнабас вошел, оказался под наблюденьем у молившего грустноокого Христа на стене. Барнабас сел за стол, а Козел встал на коротких ногах своих в судомойне спиной к гостю, налить чаю. Барнабас ковырял пальцем в новой дыре на брюках. Козел, легкокостный, сел на стул, с виду – будто ветер способен был поднять его. Одна черная собака возникла у него за спиной и уселась наблюдать. Голоса свиней снаружи.

Чай сгодится?

Чуток остыл.

Когда я был юнец, до тебя еще, городок и вся округа кишели свиньями. Те мукухи прозывались гончими, длиннорылые, тощие, почти как собаки, ей-ей. Козел улыбнулся и подался к Барнабасу. Жуть какую привычку имели бродить. Одну выпустишь к кому-нибудь на кукурузное поле, за такое вторжение больно заплатишь.

Барнабас вернул улыбку. Да неужто?

Ага.

Козел отхлебнул чаю. Все никак не научусь, чтоб как моя хозяйка заваривала, со всеми этими карточками-то. Она чай заваривала такой густой, что в пору двух мужиков на него становить.