Иисусе нахер, Питер. Мерзотно, как дохлая псина.

Кое-что особое, так и есть.

Что это?

Никому не скажешь?

Жду не дождусь поведать всему белу свету о твоем кулинарном открытии. Что это?

Макдейд одно мгновенье сидел молча, а затем подмигнул. Торфяное масло.

Барнабас уставился на него ошарашенно. Иисусе нахер, произнес он.

Мы с двоюродным моим Уилли Лафферти резали прошлым летом торф, и нашли эту штуку во мху, и выкопали, и прикинули, что это из таких вот находок торфяного масла, о каких все время в газетах пишут. Чертова хрень старая, как эти холмы, небось. Я забрал ее домой, и забыл о ней вот вплоть до давеча, и тогда чуточку попробовал. Не так-то дурно, на мой вкус.

Барнабас встал и потряс головой, не веря ушам своим. Взялся за горшок и пригляделся к нему изумленно. Черт подери. Питер. Ты спятил уж точно. Кто его знает, сколько этому лет? Большинство тех находок от двух с половиной до трех тысяч лет, коли верить тому, что я читал. Погоди-ка. Это ж, выходит, сотня поколений.

Я вчера вечером клал его себе в картошку.

В Дублине найдутся люди, которые захотят про это услышать.

Арра, нахер Дублин. Нахер их всех и эти их ограничения, которые они на нас накладывают. Только одно и надо им будет, нашлют проверяющих, и те нам торф резать не дадут какое-то время. Кому оно надо? Я всем одолжение делаю.

Макдейд откинулся в кресле и вельможно закинул резиновые сапоги свои на табурет. Барнабас сидел, задумавшись. Заговорив, он смотрел на масло изумленно. Если вдуматься, кто-то же взбил это руками и положил во мху, чтоб сберечь. И оно там лежало все эти тысячи лет, а люди те давным-давно сгинули и всё вместе с ними. Ни следа от них, кроме того, что в горшке. Мы древний народ. Что ты с этим намерен сделать?

Макдейд прихлопнул себя по бедру и принялся хохотать в голос. Продавать по округе как сало, сказал он.

Когда он нахохотался, оба посидели некоторое время в тишине. И тут Макдейд заговорил. У тебя вид беспокойный, Барнабас.

Барнабас тихонько простонал. Неполадки с банком.

Ага.

Ну. Я все равно хлев заново строю.

Молодчина.

Есть способ.

Плевки и опилки?

Несущей стены нет, и многие камни испорчены. Нужен мне камень. Я поспрашивал, но никто пособлять не хочет.

Кого спрашивал?

Франа Глакена. И Козла Маклохлина этого.

Уж конечно, с Франа Глакена ты не получишь ничего. Этот человек со своими двумя братьями воюет, уже двадцать лет в этом году будет как, и все они друг с другом не разговаривают. И все это ради прохода к какому-то полю. Сколько-то его же два сына не разговаривали промеж собою и живут при этом под одной крышей. И еще Козел этот. Макдейд покачал головой. Слишком уж он сам, сучара, упрямщик, чтоб с ним дело иметь.

У меня сколько-то фунтов припасено, купить новую скотину. Тут либо заново отстраиваться, либо все продавать. Эскра считает, нам надо уезжать. Я ничего продавать не буду, ей-ей.

Макдейд покачал головой. Иисусе Христе, сэр. Такое нам никак не сгодится.

Он встал, взял торфяное масло, и запечатал его, и поставил обратно на полку, и развернулся опять, и застыл на месте, принялся чесать синюю челюсть. Глаза у него загорелись неким замыслом. Я знаю, где можно добыть груду камня хорошего качества. Сколько хочешь. И стоить это тебе ничего не будет, и никому никакого беспокойства. В этой точке времени им никто не владеет. Только одно надо: чтоб ты про то помалкивал.

В субботу утром перед Рождеством это было, когда Джон Волокита пришел к нашему дому с железным прутом в руке. Я видал, как он подходит, в окошко спальни, заиндеветое напрочь, и не успел еще и хорошенько разглядеть его и какую беду он притащил, что-то во мне сообразило навстречу ему не выходить. Я спрятался сбоку от окна и смотрел, как он заходит во двор, и видал я, что он чудной, щеки все красные, будто лицо у него в огне, и голова запрокинутая.