Он свернул с основной дороги на ту, что вела долго и медленно в болото и темные холмы, не более чем тропа в травянистых кочках. Перед ним лучшая натура того неба. Издали слышал он волынкою на ветру голоса школьной детворы, словно сирены, вопли, будто некий обрывок сна. Смотрел, как лошадь шагает вверх по склону без всяких тревожных признаков. То, как она расслабилась, выбравшись из дома, навело его на мысль, что она просто норов показывала, теперь же шла легкой походкой, голова покачивалась под тихий скрип тележной оси. Дни дождя дали кое-какой жизни земле, и он видел, как вдохновенно потянулись ввысь из почвы дикие травы, словно зубы, что дерут небо, желая мимолетных солнечных лучей. Повсюду видел свирепость весны, восстанье против смерти, несшее в себе развертывавшуюся басовую мощь, какая вела почку к листку, бутон к цветку, ощущал в себе самом меру той же свирепости, слышать мог отзвуком от небес ноты, какие душа напевает.

Дорога поднималась в холмы все выше, природа обличьем своим стала казаться ему подурневшей. Поля утратили зелень, сделались чахлыми и беззубыми. Болото это – место убогое, властвовала здесь искаженная природа, оголилась она от всяких примет человека, отрясла его стоки и каменные стенки-перегородки, выпустила зубастые колючие кусты расти как им угодно. Далекие белые мазки одиночных овец, случайных, будто размел их ветер. Дорога мягко забирала вверх по крутевшему склону, а когда преодолели они полпути и дорога коротко выположилась, он дал лошади передохнуть. Скатал тонкую самокрутку и повернулся к земле внизу и к величественным клубам синего дыма над нею. Крохотный Карнарван с россыпью домов, и дальше, к востоку, сам городок на холме, словно тусклое капище живых. Подумал Барнабас о временах, когда только-только вернулся в Донегол с Эскрой и мальцом. Как смотрел на эти края зачарованно. Море, и небо, и холмы впечатляли его с новой силой. Игра света в его неистощимой оборотневости. Он видел, как свет способен переливаться в дожде, словно плясунья, трепетать, как плеснувшая юбка, и в танце умчать прочь. И видел, до чего оно дре́внее, это место, и наблюдал обличье холмов в их вечно переменчивой плотности, словно это место способно было переизобрести себя в любой миг, эти горы – древние созданья, преображающиеся во сне, грезящие собственные мифы.

Он повернулся, и отбросил окурок в канаву, и повел лошадь выше. И замерцало у него в уме старое воспоминание, на языке свежесобранный вкус протертой ежевики. Холмы вздымались, будто были иным чертогом времени, куда вступал он.

Старика он не замечал, пока чуть не наткнулся на него. Древнее лицо излизано ветром и дождем. Он видел, что́ там, под бумажной кожей старика, не кости вовсе, а болотное дерево, словно восстал старик, безвозрастный, из мхов, обретши очертанья тяжкими потугами самой земли. Глаза у старика наполовину прикрыты были розовым, а голову он откидывал так, будто чтоб смотреть сквозь щелочки, но Чарли Каннон был слеп. Барнабас нередко подбрасывал Чарли в город в дни до карточек на бензин, и даже в ту пору его автомобиль был на дороге среди лошадей и двуколок одним из немногих. Теперь старик совершал долгие прогулки в одиночестве: видали его, как он обозревает своей тростью долгий холм вверх от церкви в городе. Барнабас видел, как Чарли шел сейчас, сунув трость под мышку, тело его – предмет всевидящий, эта земля уже часть его натуры. Слепец остановился, близко подойдя к повозке, и с любопытством вскинул голову. Барнабас выждал, пока не оказались они рядом, и сказал: как справляешься, Чарли Каннон? и смотрел позабавленно в озадаченное лицо старику, пока тот пытался уловить голос его. Совиные буйные брови обустроились чутко по ветру, точно щупальца, а затем опали, и голос его донесся тихо. Ты ли, Барнабас Кейн?

Чарли Каннон, у тебя глаза в ушах или уши в глазах, поди знай. И трость тебе ни к чему. Ты глянь на себя.