|
Барнабас взревел на лошадь, но животное двигалось дальше, на него не обращая внимания, набирая теперь прыть, и вот уж он бежал рядом и кричал, да что с тобой такое, стой, и дергал за поводья, но чувствовал, что тяга у животного запросто превосходит его силу. Он бежал, и видел, что дорога опасно кренится вниз, и тащил лошадь назад, но животному разницы никакой, и тогда он принялся выкрикивать слова – слова, которые в других местах или обстоятельствах могли бы поднять из могил покойников, но здесь не способны были остановить лошадь, попавшую во власть силы тяготения. Спираль дороги, и скорость лошади, и солнце, стремительно гаснувшее, словно не смело смотреть, и вот уж он понял, что придется ему отпустить лошадь, и с ужасом наблюдал за дальнейшим. Заднее левое колесо телеги сперва вихлялось, а затем развалилось – дерево выгнулось и сломалось, спицы разлетелись в щепки. Телега быстро и опасно накренилась, словно некоего каменного мастодонта завалили охотники, повлеклась к земле, описав, как ему показалось, как по волшебству, эдакую медленную дугу, и легла набок, потащив за собой запряженную лошадь, верещавший бурый мазок.
Свет лампы ласкою окутывал спящее лицо Эскры и угасал во тьме на стене. Ее черты, невесомые, как у ребенка, ее кожа пахта. Она сидела в кресле, облокотившись о неструганый стол, подперев закрытою ладонью голову. Вторая ладонь, раскрытая, на клеенке такая нежная, что казалось, будто Эскра переживала эту жизнь без напора, веса или какого бы то ни было давленья на этот мир. Восток снаружи налегал на оконное стекло угольной тьмой, ночь установилась тихая, а потому, когда скользнула она в грезу, плавучие образы, навестившие ее, вернули ее в Винегар-Хилл, и она услышала ноты отцова голоса, услышала его ярко, так, как не могла наяву, – голос его, сильный даже в болезни, и вот она, малютка, обнимая его до самых костей, видела в очерке этих глаз их истинный цвет, видела в глубине души его печаль, что светилась осознанием надвигавшейся смерти. Грезя, видела она, как воздвиглась над ними лошадь, глядя на Эскру глазами женскими. Тут ввалился в комнату Билли в башмаках своих, и она отпала от отца, впала в комнату, быстро распахнув глаза и чувствуя продолженье печали. Желтый свет лампы вылепился, приняв очертанья сына, тот встал у окна и показывал пальцем. Вернулся, ей-ей. Билли обернулся и в шуме и спешке выбежал вон.
Она стояла в торце дома, глядя на запад, где догорали последние угли заката. Следила за медленным приближеньем качавшегося фонаря. Билли – обломок темноты, бегущий вниз по дороге, и тут увидела она, что навстречу ему шел не только Барнабас, но Барнабас с кем-то еще. По проселку, словно медленно гонимый скот, двигались они, а за ними высилась громада телеги, груженной камнями. И тогда распознала Эскра походку Макдейда, как подается он туловищем вперед, локти растопырены, словно вечно шагает против ветра. Раскоряку его резиновых сапог. Вот Барнабас сгустился в того мужчину, какого знала она, взгляд пригвожден к земле. Вот когда поняла она, что они вели не лошадь с телегой, а Макдейдовых мула и телегу, и с протяжным стоном остановили их посреди двора. Где лошадь, Барнабас? спросила она. При свете лампы начали они разгружать камни. Барнабас обернулся. Билли, а ну иди сюда, подсоби. Мальчишка подступил поближе, тощий рядом с коренастым отцом. Барнабас, сказала она. Что происходит? Где лошадь и телега? Она смотрела, как он, покряхтывая, хватает с телеги камень, кладет его на плиты. Клубившаяся каменная пыль, захваченная светом лампы, словно десять тысяч далеких солнц, рожденных в блеске и теперь умиравших. Барнабас, сказала она. Он повернулся к ней, грязнолицый, и в глазах его она увидела великую усталость, и он не заговорил, но вздохнул на нее. Макдейд обернулся к ней и заговорил, голос его неловок и тих. У Барнабаса случилась небольшая авария на холме Мойл, Эскра. |
