Он вышел в сухую утреннюю темноту, скрывавшую любые приметы грядущей погоды. Лампа, стоявшая на каменных плитах, окружала его бледным венцом света, оставляя все остальное тьме. Ночью дождя никакого, и он почувствовал, что утро, может, и продержится сухим, с нетерпением взялся месить раствор. Уложил первые камни хлева. Когда выпросталось над ним утро, он обернулся и посмотрел, как протискивается по-над горами синюшный свет, и показалось, будто это последнее движенье какого-то старого и уставшего существа, какое за ночь обошло землю полным кругом, а утренний свет, неуверенно следовавший за ним, все живое в своем царстве осиять ярко не мог.

Не один час спустя он глянул на невысокую свежую стену, увидел, как блестит на водонапорной колонке солнце. Вымыл руки и отправился в дом завтракать. Заметил Эскру в окне. Стояла она у печи, полуосвещенная ярким утром, пылинки парили, озаренные на своих причудливых нежных орбитах, она растирала перепонки между пальцев, а свет, обнимая ее, лицо ей делал одновременно страдальческим и прекрасным. Ему хотелось поцеловать ее, дотянувшись взглядом. Постучал в стекло, она приблизилась, он показал на хлев. Ты глянь только. Она улыбнулась.

Он зашел в дом, и налила она ему каши, и погладила его по плечу, и поели они вместе.

Позже, когда Барнабас вышел снова, Эскра встала к плите и помешала кашу Билли, налила ее, булькавшую, в орехово-бурую миску. Малец загрохотал по потолку, и она еще раз его кликнула. У кухонного окна услышала жужжание беглой пчелы, бившейся в стекло, и подошла выпустить ее, увидела, как Барнабас шагает по двору, закатав рукава, и кожа у него на запястьях уже запеклась серым. Навстречу же ей ринулась оса, прямиком в лицо, Эскра отступила и отмахнулась. Оса на подлете к подоконнику низко нырнула, затем резко взмыла вверх, к Эскре, сплошь черный корпус, продолговатое, серпом изогнутое брюшко, и она увидела гладкое хладнокровие жала. Внутри у нее все стиснулось. Ни одному существу под светом солнца не любила она вредить, но в облике осы увидела слепое и опасное недружелюбие. Схватила кухонное полотенце и погнала насекомое к окну, услышала у себя за спиной топот Билли на лестнице. Взяла стакан, прижала осу к оконному стеклу и наблюдала, как яростно бьется та в узилище, и тут в комнату вошел Билли. Дай газету, сказала она. Он взял газету со стола и приблизился к матери, протирая со сна глаза, и мать взяла у него газету, запечатала стакан и велела Билли открыть дверь. Выпустила осу, посмотрела, как та набирает высоту, словно крошка гари, исчезает за крышей конюшни. Голова Барнабаса из-за низкой стенки. Если малец проснулся, шли его сюда, сказал он.

Она подошла ближе. Я собиралась попросить его сходить со мной на пляж, сказала она.

Арра, Эскра.

Сегодня суббота, Барнабас. Мы сидели взаперти всю неделю, как скотина.

Барнабас глянул на небо и пробурчал долгое проклятье.

Билли за столом размешивал мед у себя в каше. Свои же синие глаза видела она у него на лице, пока говорила с ним. Поехали прогуляемся по пляжу, сказала она. Когда они вышли на улицу за велосипедами, Барнабас выпрямился, краснолицый, над стенкой хлева. Малец остается, сказал он. Билли стоял, неловко сунув руки в шорты, и устремлял на мать пылкий взгляд мольбы, и наконец она ему кивнула. Иди позови пса, сказала она. Повернулась к Барнабасу. Нельзя мне, что ли, не в одиночку на пляж съездить? Он тебе после обеда поможет.

Перед выездом Билли позвал собаку и обошел двор, но пес не появился. На дороге им в спину суетливый ветер, они крутили педали, а Билли продолжал оглядываться, ожидая увидеть пса, будто тот возникнет вот-вот с любого поля, промокший и полоумный, в единственном глазу яркая рьяность. Они добрались до пляжа, две мили по дороге, и он был усыпан темными лентами водорослей. Из-за сланца моря казалось, будто мир не искривляется, чтобы с собою сомкнуться, а продолжается прямо и неутомимо в вечность.