Барнабас держал во рту две незажженные самокрутки и раскурил их одной спичкой. Голубой дым клубился призраком у его лица, он передал одну самокрутку Макдейду и потер кулаком щеку. Спорить могу, в Карнарване не найдется никого, кто мог бы рассказать хоть что-то о тех, кто отсюда ушел. Ты глянь только. Люди ушли отсюда так давно, что ни един из них уже не вспомнится. Только и осталась общая мысль о людях. Народная память. Ничего в том настоящего.

Его взгляд перемещался по безмолвной земле вокруг, по голым склонам гор, поднимавшимся к небу. У них больше нет историй, кем бы те люди ни были, сказал он. Их могло и не существовать никогда. Все знаки и грехи смыты.

Кабы можно было посидеть и поговорить с камнями. Во историй-то понаслушаешься.

Я б сказал, здесь одно только страдание и было. Я б сказал, был тут голод, и они перемерли или ушли куда. Так оно бывало.

Ладно, валим нахер отсюда. По-моему, я уже шум ветра за призраков принимаю.

Мул спускался по склону уверенно и стоически, и в награду послеполуденное солнце взялось потрудиться над его образом. Длинные серые уши у него на голове обустроило на мху в виде кроличьей головы, а крепкое туловище вытянуло по болоту, и вот уж шествовал он величественно и благородно, конь, влекущий за собою целую гору.

Первые дни апреля принесли с собой ливни, дразнящие, капризные, из-за них начинать стройку оказалось слишком сыро. Всякий раз, когда начинался дождь, он сбегал в конюшню и топтался на пороге, взгляд истекал отвращением. Камни лежали аккуратными кучами, рассортированными по размеру, а в новом сарае громоздилась груда песка и мешки цемента, привезенные Макдейдом и сложенные, как буханки хлеба. Двоюродному моему они ни хера не нужны, сказал Макдейд. Годами валяются без дела. Я сказал ему, что мне пригодятся. С него причиталось.

Почти каждую ночь сны о собственной силе и мощи, о том, как хлев поднимается под белым небом, но затем эти сны оборачивались досадой, что ничего не строится, дни утекали сквозь пальцы, и в руках оставались только бесполезные камни, и грезы эти способны были утомить даже нескончаемое терпение ночи.

Лошадь все еще хворала, и ее почти все дни держали в конюшне, и Барнабас простаивал под каменным козырьком спиной к ней, наблюдая за дождем, за тем, как впадина хлева принимает всю полноту очередного ливня, глядя на хлев с чревоугоднической страстью его отстроить. Неделя такой погоды человека с ума сведет, вот как есть. Он начал оставаться дома, выдувая дым в оконное стекло, упираясь в него лицом, воображая, будто незримая сила удерживает его внутри.

Руки чешутся по работе, сказал он. Чувствую себя так, будто мне снова двадцать один.

Эскра у него за спиной складывала одежду. Неудачное время для начала стройки, Барнабас. Одно и то же каждый год. Чего б не подождать еще месяц?

Хочу забрать Билли из школы на неделю.

Зачем?

Она замерла посреди комнаты и видела, как он упирается кулаками в столешницу, словно вся воля его направлена в эти кулаки и он мог бы одним нажимом отъединить кухню от дома.

Всего на неделю, Эскра, чтоб подсобил начать. Если месить раствор и таскать камни в одиночку, выйдет медленно и тяжко.

Она покачала головой ему в невидящую спину.

Ты только послушай себя. Вечно жалуешься, что не доучился, что все приходилось вычитывать из книг. Вечно твердишь, что мог бы добиться большего при твоем-то уме. Ты этого же хочешь для своего сына? Я не позволю, чтобы и он вот так, как здешние другие дети, считал школу чем-то неважным.

Всего одну неделю. Ему не повредит.

Нет.

Ну ты глянь, клятый дождь опять прекратился.

Он вышел в сухую утреннюю темноту, скрывавшую любые приметы грядущей погоды. Лампа, стоявшая на каменных плитах, окружала его бледным венцом света, оставляя все остальное тьме.