Он подставил ведро лошади под морду, но лошадь не выказала интереса. Сзаду двуколки достал он ясеневый прут и принялся хлестать животное, но лошадь не поддалась, он потерял терпенье, принялся бить ее кулаком. Колотил ее в плечи, и лупил по загривку, и вот уж отвернулся в раздраженье. Постоял и подумал. У него за спиной лошадь тихо зашагала вперед, в ножевой ветер.

Он нашел это место там, где сказано ему было, увидел два каменных дома у ручья. Стояли заброшенные возле трех мертвых скрученных деревьев, когда-то высившихся часовыми у тех домов, а рядом с одним валялся, лыбясь ему, череп ягненка. Остались стоять от домов только стены, словно старые зубы, оголенные ветру в некоем сардоническом оскале, и он видел, что одна стена рухнула внутрь, словно время было чем-то громадным, на нее навалившимся. Кто жил здесь, не ведал он, но Питер Макдейд сказал ему, что это голод около ста лет назад выгнал их прочь, и людям уже давно дела нет.

Оба дома открыты небу, и он шагнул внутрь одного, земля проросла ковром вереска, а он смотрел и пытался представить, как кто-то когда-то здесь жил, когда-то ступал босыми ногами по этому полу, может, рождалась тут детвора, кто знает, росли тут, любили тут, тут умирали, или выгнал их голод невесть куда еще, и он попытался представить звуки того житья, но вместо этого слышал безмолвие лет, прошедших над домом. Посмотрел на стены двухфутовой толщины и забитые землей и принялся раскачивать первый камень.

Позже он отцепил лошадь, и развернул телегу, и впряг лошадь обратно. На телегу начал складывать серую гору камней. От одного дома оставил лишь низкую стену, навалил на телегу столько камней, сколько, по его прикидкам, лошадь смогла б увезти, места в телеге хватило б и на большее, кабы не клятая скотина лошадь. Когда пришло время уезжать, животное показало неохоту, и он глянул на нее, уловил в глазах промельк, плеск насекомого на неподвижной водной глади. Что с тобой такое? спросил он. Ты сердишься, что ли? Он пошептал ей слова ободренья и извинился за то, что поколотил ее раньше, а затем кричал на нее, пока она не поднатужилась вперед, повлекши телегу в скрип протеста под мертвым грузом тех камней. По дороге она двинулась медленно, и он пошел с нею рядом, а ветер поднялся им в спины и принялся их терзать. Тяжелыми цепями волок к западу день остатки света, и тот отбрасывал на землю цельнокаменные свои тени. Торили они путь под стоны телеги, что однозвучны были с ветром, медленно миновали перевал, покуда не вышли навстречу земле и дороге, что вилась вниз, к валунам, этим торчавшим костям, и далеким травянистым полям. Он вперился в дорогу, чтоб не упустить ни один валявшийся камень, и шел рядом с лошадью, ведя ее в поводу. Уклон дороги сделался круче, и телега исторгла еще один стон, и в один голос с ней странно взвизгнула лошадь. Он глянул на животное, и то, что увидел, ему не понравилось, и он сказал ей тихо, чтоб шла смирно, и крепче взялся за поводья. Лошадь вновь взвизгнула, и звуком этим, словно клинком, рассекло ветер. Барнабас потянул лошадь, остановил. Они постояли вот так с минуту, глядя с холма, и тут перед ними порхнула ни много ни мало бабочка, багряный павлиний глаз с пристальными голубыми очами на крыльях, и встряхнулась она ввысь перед ними, и вновь нырнула, и села отдохнуть на лошадиный нос. В тот миг лошадь перепугалась, вскинула голову и заорала, внезапно пришла в движенье. Барнабас взревел на лошадь, но животное двигалось дальше, на него не обращая внимания, набирая теперь прыть, и вот уж он бежал рядом и кричал, да что с тобой такое, стой, и дергал за поводья, но чувствовал, что тяга у животного запросто превосходит его силу.