Ни к чему, сказал он.

Через час стемнеет. На всякий случай. Вдруг он ранен или еще что. Она помахала на него лампой, будто у него не было выбора.

Они отправились через северные поля, выкликая Циклопа. Пес этот зверь осторожный и в лучшие-то времена, и Барнабас мысленно представлял себе, как таится Циклоп где-нибудь за деревьями, от потехи язык вывалив. Они брели к периметру Фран-Глакеновых полей и принялись забирать к западу вниз по склону косого пастбища, пока не уперлись в непроходимые дроки, что держали свою желтизну при себе, как обездвиженное пламя. Они развернулись, вышли к какому-то ручью, перебрались через него, и птицы в кронах вступили в последнюю перекличку и растворялись в углублявшейся тьме. Билли стоял посреди ручья, пока отец не позвал его дальше. За деревьями и покатыми полями им открылся вид на дом Пата Волокиты, далекий, темный, без единого огонька. Билли посмотрел на дом, и в кармане пальто его пальцы крепче сжали рукоять ножа.

Они шли по широкой дуге, все время клича пса, пока темнота постепенно подкрадывалась со всех сторон. Барнабас повернулся к мальчику. Пойдем, сказал он. Уже темнеет. Можем завтра с этим закончить.

Еще чуточку.

Барнабас вздохнул, но двинулся дальше.

Их тени начали сплавляться в одну и уходить в ту темь, что шире, не различавшую мужчину и мальчика, звезды слишком пригашены облаком и луною, таившейся в укрытии, а потому ночь сделалась всего лишь одномерной. Барнабас остановился, зажег от лампы низкую луну и поднял ее перед ними, увидел, как бьется о стекло мотылек.

Помню, когда этот пес был щенком, носился по двору, будто у него два хера, всюду ссался. Только поднимешь его на руки, глядишь, уже текет. На штаны тебе, на всё. В глаз бы тебе нассал, вот как есть. Великий сикун своего времени. Зря его Циклопом прозвали. Надо было звать его Пис-пис Пит.

Кто тебе его дал?

Да какой-то старикан из Глиба. Сам не справлялся, целая свора у него была. Псу только лучше стало. Если бы мы знали, во что ввязываемся.

Они вышли на узкую дорожку, которую стерегли деревья, возвышавшиеся перьями в ночи, двинулись по ней, и голос Барнабаса раскатывался во тьме, словно на просторах ее он имел некую власть. Прислушивался к тому, как распространяется звук, хлоп крылом, треск и шорох мелкого зверька, шел, широко распахнув глаза, чтоб различить, как бочки́ на плодах, оттенки потемок. Дойдя до конца тропы, они начали замыкать широкий круг, выбрались на главную дорогу. Запах мха, грязи и сырости, а потом из-за деревьев донесся собачий лай. Они замерли и затаили дыханье, и Билли закричал и побежал. Барнабас окликнул его. Ускорил шаг. Услышал на дороге некое существо и бросился к нему с лампой, очерк собаки, а когда они разглядели, кто перед ними, это оказался какой-то другой пес. Тощий дворняга, стоявший боком, глазел на них с подозрением, прежде чем сорваться с места и исчезнуть. Билли поник головою.

Перед ними возник дом Макдейда, и Барнабас подошел к двери и постучал. Дверь отворилась, и свет лампы осветил Макдейда в пожелтевших кальсонах, с расстегнутой ширинкой и членом напоказ. Ноги в резиновых сапогах. Барнабас кивнул на его промежность. Иисусе, Питер. Электрический угорь торопится в речку.

Макдейд глянул вниз, расхохотался и поправил кальсоны. Батюшки, парни, вы застали меня задремавши.

Они вошли, и Барнабас рассказал ему о псе, а Макдейд смотрел на них, по-своему чудно́ нацелив взгляд. Сколько ему лет теперь? спросил он. Может, он заболел и ушел подыхать куда-то в поля, как это бывает у собак.

Билли метнул в него уязвленный взгляд, и Барнабас это заметил.