– Иллюзия.

– Давай проверим… – Папи взял свою колбу щипцами и вознёс над огнём. – Спой что-нибудь. Я знаю, ты можешь не хуже меня.

– Был жених, король Луи,

Но он оказался слишком хорош.

А гвардеец Шубин –

Он то, что нужно… – пропел Мора вполголоса по-французски, и клей в склянке благодарно взбурлил.

– Вот видишь! А что за песня такая, откуда?

– За эту песенку мне ноздри в Москве и вырвали, – сознался Мора. – А чья она, да бог весть. Вроде бы пажа Столетова творение.

– Ты возненавидишь меня, если я признаюсь тебе, кто в самом деле её автор, – папи чуть притушил пламя и повыше поднял колбу над огнём, – пиит Столетова только получал за неё кнута, оттого что перевёл на русский, но я почти не знаю по-русски и не помню, что из этого вышло. А французский оригинал – он мой.

– Всё вы врёте, – не поверил Мора.

– Как знаешь. Ну вот, ещё почти час клею предстоит коптиться. Заменишь меня попозже, когда устанет рука?

– Штатив поставьте.

– Сломал…

Мора усмехнулся и взял у папи щипцы его и колбу. Ему даже нравилось, когда папи весёлый и добрый, редкая удача в сравнении с всегдашней меланхолией.

– А тяжело вставные зубы делать? – спросил любознательный Мора.

– Тяжело только собственные зубы подпиливать и вытравливать мышьяком, – проговорил папи, припоминая. – Целый год, наполненный болью и флюсами. Содрогаюсь, как вспомню. Зато, когда за мною пришли, я снял с себя всю эту фарфоровую роскошь, и явился в крепость а-ля натюрель. Папа нуар как увидел эти жалкие корешки, столь впечатлился, что на радостях не велел меня пытать. Мы были соперники с ним, два первых петиметра, даже заказывали платья у одного портного. И тут эта жалкая картина – он решил, что мне выбили все зубы при аресте, благо крови и в самом деле было на мне изрядно.

– А папа нуар – это кто?

– Ушаков.

– А-а… А покажите корешки?

– Ни за что! – и папи даже прикрыл рот ладонями.

Он присел на подоконник, на самый краешек, как бабочка на цветок, раскрыл табакерку и приложился опять к своей отраве, каждой ноздрёй по разу. Глаза его вспыхнули, заблестели. Мора сказал укоризненно:

– Папи, вы губите себя.

– Не зови меня так, я не римский понтифик. У меня есть имя.

Он убрал табакерку, обнял себя за плечи и неотрывно глядел на огонь – как тот танцует.

– Мне не выговорить ваше имя, – пожаловался Мора.

– Зови краткой формой – Рене.

– Это женское имя.

– Дурак! Рене Анжуйский, Рене Картезиус… Что они тебе, дамы?

– И отчего вы, остзеец, вздумали именоваться по-французски?

– А отчего ты, француз, именуешься цыганским Морой? Прихоть, игра ума. Да и выбора у нас, тогдашних, не было никакого – или по-французски изволь, или по-русски, а я русский язык не терплю, да и нет у них в именах ничего похожего. Вот Роман, ну представь – и это был бы я…

Мора представил. И ничего себе, звался бы как книжка. Зря он не стал…

– Рене, – повторил он, пробуя имя на языке. – А как к вам вернулись ваши зубы? Если вы оставили их дома перед арестом?

– Я оставил их своему хирургу, и тот потом привёз мне эти зубы в ссылку.