|
Придворные смотрели им вслед, как соляные столпы, и только девица Лильбон отбросила свечи, что держала в руках, накинула на себя плащ и выбежала следом за уходящим де Лю. Наверное, в доброте душевной она пыталась умолить папского посланника отменить произнесённое проклятие. И, скорее всего, девушка верила – раз де Лю явился на зов Мон Вуазен, значит, он и есть тот, кого колдунья пыталась призвать. Никто не знает, о чём говорили девица Лильбон и господин де Лю. Через полчаса мадемуазель вернулась. Горе-люцефериты благополучно возвратились в замок Сен-Клу. Но не прошло и года – Мон Вуазен и аббат Гибур были арестованы по знаменитому делу о ядах, Мон Вуазен окончила свои дни на костре, а аббата, если мне не изменяет память, придушили в тюрьме…
– Я продолжу вашу историю, – тихо сказала Аделаиса. – Девица Лильбон не раз и не два виделась потом с падре де Лю. После приключения на чёрной мессе они сделались добрыми друзьями. Знаете, Рене, де Лю не случайно явился на зов своей жрицы. И я, появившаяся на свет как плод этой доброй дружбы, – первое тому доказательство. – Аделаиса горделиво выпрямилась и продолжила. – У истории есть и предыстория. Как-то в Версале, в лабиринте из подстриженного лавра, мадемуазель Лильбон посетовала своему спутнику, что вряд ли когда-нибудь выйдет замуж: «Мой жених должен быть сам дьявол, чтобы соответствовать запросам моих родных». За стеной из лавра раздался смех – шевалье Десэ-Мегид услыхал её слова и не сдержался, рассмеялся. А папский посланник рядом с шевалье – они были неразлучны – просто её услышал. – Вы мистификатор, милая Аделаиса, совсем как мой покойный учитель Десэ, – мягко посетовал Рене. – Вам должно быть очень много лет, если вы родились в пору дела о ядах. – Я не знаю, отчего так, – ещё тише, смущённо отвечала художница, и свечи на её шляпе затрепетали. – Может, мы, как русалки, живём по триста лет? Те, с кем я выросла, давно в могиле, а я по-прежнему вижу в зеркале румяную юную девочку и не знаю, верить ли глазам… – Простите, но я-то, старый агностик, никак не могу вам поверить, – сокрушённо вздохнул Рене. – Я не умею верить в подобные вещи. Это всё равно что уверовать в бога. – А я верю, – встрял Мора. – Вот графу Сен-Жермену уже сто лет пятьдесят, как он сам всегда говорит. Но никто его этим не попрекает. – Вы сравниваете меня с этим прохвостом, милейший Алоис? – оскорбилась Аделаиса. – Сынуля шутит, – успокоил её Рене. – Но как же вы попали в дом Мегид? – В монастырь Ремиремон, где мать моя была аббатисой, пришла болезнь. Чёрная оспа. Все умерли от этой болезни, и аббатиса, и все монахини, а меня забрали Мот и Пестиленс. – Вас забрали с собою Смерть и Чума? Кажется, я начинаю вас понимать… – Рене лукаво улыбнулся. – И мне даже нравится такая игра. В дверь мастерской тихонько постучали. – Кристоф зовёт нас на ужин, – с явным облегчением произнесла Аделаиса. – Мы закончим портрет завтра, если вы не против, господа.
После ужина Кристоф внёс в комнату кувшины с водой для умывания, и как только он вышел, Мора закрыл за ним дверь. – Если Плаксин завтра не явится, придётся оставить ему письмо и добираться до Вены самим, – зло сказал Мора. – Чёртов Кошиц… От истории с Кошицами меня тянет блевать. Я прежде никогда не убивал – человека, верящего мне всецело. И никогда ещё я не был так себе противен. Эта его дурацкая доверчивая рожа – она всё стоит у меня перед глазами. Это всегда так, папи? – Погоди, вот старина Кошиц умрёт – и будет сидеть в ногах твоей постели, и говорить с тобой, – с грустной насмешкой предсказал Рене. |
