– Погоди, вот старина Кошиц умрёт – и будет сидеть в ногах твоей постели, и говорить с тобой, – с грустной насмешкой предсказал Рене. – Каждую, каждую ночь!

– А кто сидит на вашей постели?

– Представь себе, он у меня всего один, человек, принявший смерть из моих рук, вернее, не принявший от меня противоядия. Ведь позволить умереть и убить это одно и тоже, Мора, – отвечал Рене очень тихо, он смыл с лица краску и теперь расчёсывал волосы блестящей чёрной щёткой. – Двенадцать остальных моих жертв убили и вовсе другие руки, но, поверь, я всё равно помню каждого из них. И, боюсь – не так много времени пройдёт, как все они встретят меня за гробом. Ты зря просил такой жизни, Мора. Не понимаю, как вообще её можно было желать.

– Но вы же сами, Рене…

– Я не выбирал, быть мне отравителем или нет. – Рене отложил щётку и вновь собрал волосы в косу. – Я родился таким. Мой отец нанимал нам, троим братьям, специального учителя, вот этого самого люцеферита Десэ, как другим детям нанимают математиков и танцмейстеров. Мой отец умер от собственного яда, случайно принёс на манжете – от реторты в тарелку. А мой брат, Гасси, тот, что со мной на портрете, – он умер из-за меня. Он был отравлен, и я любезно позволил ему умереть, в болезни и великой печали. Оттого, что уже променял его на другого. Я должен был выбрать из них двоих, и выбрал, а того ли – бог весть? Я и сейчас не знаю. Ты спишь, Мора, и видишь сны, а я каждую ночь говорю со своим Гасси, уже тридцать лет.

– А я теперь буду говорить с господином Кошицем… – Мора сбросил кафтан, и из кармана вывалилась газета. Мора поднял газету и заглянул в театральные новости. – На какую оперу мы отправимся в Вене, папи? Тут две на выбор – «Жизнь во грехе» и «Альцина». Я предлагаю «Жизнь во грехе».

– Отличная идея – встретиться со всеми в опере, в графской ложе, – оживился Рене. – Ты бываешь гениален, Мора. Плаксин раздобудет нам эту ложу через своего патрона, графа Арно, и все наши дела в Вене завершатся одним днём. Дай мне газету, малыш.

Мора протянул ему листок.

– Конечно же, «Альцина», – с упоением выговорил Рене название оперы. – Я пытался ставить Генделя у себя дома, но потерпел фиаско. А при дворе царил мой тиран Арайя, при нём я не смел и заикнуться о Генделе. Он бы год обливал меня ревнивым презрением. Конечно же, Гендель, «Альцина», милый мой Мора, я хоть увижу, какова она на самом деле, вся, целиком, а не четыре арии украдкой…

Рене перевернул газету, пробежал глазами международные новости.

– Что с вами, папи? – воскликнул Мора.

Рене так сжал кулак, что с ладони закапала кровь, и алой струйкой уже лилась за манжет. Рене с ледяным и безучастным лицом отложил газету.

– Наш русский король-олень, вернее, царь-олень, принял в Петербурге вельмож, милостиво возвращённых из ссылки. Бирона и Мюниха. Если бы господа Лёвенвольд и Остерман не изволили в ссылке окочуриться, их бы тоже ожидало триумфальное возвращение.

– Не грустите, папи, – утешил его Мора, – господин Лёвенвольд обречён был окочуриться. Доктор с поручиком уже сговаривались дать ему по тыкве и разъехаться по домам.

– Ты уверен? – проворчал Рене, но заметно веселее. – Обидно думать, что дюк Курляндский возвращается в своё герцогство опять в чинах и в славе, а я скитаюсь по задворкам, без имени, без титула, даже без личного врача…

– Это без которого? Который собирался вас убить?

Рене стёр с ладони кровь, улыбнулся и вдруг скосил глаза и поднял брови, указывая Море на что-то – на гобелен на стене.