До места происшествия мы добирались часа два. Район располагался недалеко от города, однако дороги были дрянные, а потом вообще кончились, так что пришлось вылезать из кузова, где мне весь ливер на колдобинах отбило, и остаток пути преодолевать пешком.

От самих окрестностей сразу стало как-то не по себе. Заросшая бурьяном деревня частично с разрушенными, а большей частью сгоревшими деревянными домами, церквушка со срубленной колокольней, обрушившейся крышей и отсутствующей стеной навевали смертную тоску. Периметр вокруг церкви был оцеплен сотрудниками милиции.

К нам подошел старший милиционер. Отрапортовал, как положено. И провел нас к месту трагедии.

– Что за место такое нежилое? – полюбопытствовал я.

– Дурное место, – с готовностью радостно отозвался старший милиционер. – Все время тут что-то не так и не то. Около церкви, еще сто лет назад, землю люди копали и старые плоские камни нашли. Грубо обработанные.

– Археологов звали? – заинтересовался я.

– Да какой там. Батюшка сказал, что это капище старое. Язычники, ну те, кто до христиан, поклоны здесь били… Лет сто назад деревня почти вымерла, мор был. Разбежались все достойные жители, а перед революцией всякий темный народец здесь стал селиться. Еще царская полиция на лиходеев здесь облавы устраивала. Во время Гражданской бои тут гремели знатные, так что деревню сожгли. С тех пор дома пустые стоят, уже сгнили. И вот, – милиционер кивнул на тело, лежащее неподалеку от церкви на каменной площадке. Камень был истертый, со следами обработки какими-то грубыми орудиями. Может, это часть того хваленого языческого капища?

– Кто обнаружил тело? – спросил я.

– Тут деревня в двух километрах поодаль. Оттуда сюда пацаны малые лазят, смелость свою проверяют. Мол, кто на проклятое место не побоится зайти, тот настоящий мужик. Вот один мальчонка тело растерзанное тут и нашел. Теперь заикается.

Мы направились к убитому. Совсем молодой парень, обнаженный по пояс. На груди вырезаны какие-то каббалистические знаки. Грудь пробита ножом. Лежит внутри треугольника, выведенного его же кровью и украшенного загадочными знаками. Все как в прошлый раз. Криминалисты именуют однотипные преступления, схожие по почерку, сериями. Есть у нас теперь своя серия. И неизвестно, когда закончится.

Парню на вид лет восемнадцать. Было. Девятнадцать теперь уже не будет. Грустно это, конечно. Но для меня лишь рабочий момент.

Сотрудник уголовного розыска, присев на бревно и положив на командирскую сумку бланк протокола осмотра, сосредоточенно и вдохновенно писал. Начальник местного угрозыска взял под локоть Яцковского, и они принялись осматривать тело. Тут же суетился фотограф-криминалист, который запечатлевал для истории место очередной страшной трагедии.

Никаких документов или предметов, позволяющих установить личность невинно убиенного, не обнаружилось. Местные его не признали. А меня и на курсах ОГПУ наставляли, и жизнь потом учила – в таких вот обстоятельствах надо плясать от личности жертвы. Информация об убитом, выяснение мотива, установление связей и тех, кому выгодно. И вот вычисляется злостный преступник. Только казалось мне, что с установлением личности опять будут проблемы.

В общем, пребывал я в раздумьях, в позе мыслителя, сложив руки на груди. И тут в мое сознание влез какой-то диссонанс. Я сначала даже не понял, что, а потом повернул голову и увидел по-хозяйски осматривающегося, высоченного, широкоплечего, с окладистой бородой попа в длинной черной рясе, полы которой мели дорожную пыль. Я даже замер, не в силах двинуться, от такой наглости. Потом направился к нему:

– Вы кто будете, батюшка? И что тут делаете? И документики предъявите быстренько.

– Повежливее, Сашок, – послышался сзади рокочущий бас.