– Также показательно, что большинство убийств были совершены на местах, которые, как правило, в народе считаются дурными, – продолжил Рощин. – Бывшие языческие капища, чумные места, разрушенные церкви и монастыри. То, от чего люди всегда шарахаются.

– Так это же подальше от чужих глаз.

– Не-ет, – протянул Рощин многозначительно. – Тут дело в другом.

– И в чем же?

– А, потом, – в привычной манере не стал завершать объяснение мой соратник в рясе. – Сейчас вы не поймете. Пока не пощупаете…

– А почему они не убирают следы? – подавив смесь из раздражения и любопытства, спросил я.

– Зачем, Александр Сергеевич? – удивился Поп. – Распотрошенное и оформленное по правилам жертвенное тело – это знак. И считается хорошим признаком, если он взволнует как можно больше народу. Убирать свои знаки самим – это терять их силу.

Совместная работа у нас была пока кабинетная. Да я и не рассчитывал таскать эксперта по перестрелкам и задержаниям. Зато советы его были дельными, помогали взглянуть на дело с другой стороны. Еще он отлично владел нашим казенным стилем и просто виртуозно барабанил по клавишам «Ундервуда», который Раскатов выдал в наше распоряжение, велев запросы и бумаги печатать самим, а не тащить в машбюро. Береженого бог бережет.

Вот и сейчас, когда я распахнул дверь кабинета, Поп был уже на месте и бегал пальцами по клавишам пишущей машинки. Показал мне на папку:

– Эти запросы готовы. А я сейчас докладную на Максимильяна Даниловича заканчиваю.

Это радовало. Эх, все же хорошо иметь напарника, который хорошо печатает и складно складывает слова.

– Я к начальнику, – сказал я, беря папку. – Пусть с утра подписывает, пока он добрый.

Это такая служебная мудрость. Подписывать документы у Раскатова нужно утром, пока он еще не взвинчен общением с народом. Тем более он заявил, что отныне я с московским гостем могу тревожить его в любое время и даже не обращать внимания на сопутствующие нашему плодотворному общению грязные матюги, которые не со зла, а лишь порядку ради.

– Я чуть позже к нему подойду. – Поп с силой ударил по клавише машинки.

Я постучал в кабинет начальника. Открыл дверь и чертыхнулся про себя. Идеолог был тут как тут. При этом и не думал уходить. Расселся на стуле, как король на именинах, и что-то авторитетно втирает Раскатову. Впрочем, иного выхода у меня не было, как разрушить эту идиллию, потому как старые боевые друзья могли так терпеться долго, да еще когда серебряные рюмочки с коньяком на столе. А документы не ждут.

Когда я зашел, Чиркаш уже достаточно разошелся, так что на меня даже не обратил внимания. Ну я и застыл вежливо у дверей.

– Опять убийства на религиозной почве! – вещал Идеолог. – Мы погружаемся в средневековую тьму!

– И что предлагаешь? – спросил Раскатов. – Все церкви снести?

– Неплохо было бы.

– То есть тебе одного бунта мало?

– Ничего, пускай жесткую руку чувствуют. Вон, староверы побунтовали в Нижнереченске, теперь все тюрьмы забиты. Туда им и дорога. Может, хоть там ума наберутся.

Я предполагал, что будет сейчас. Близилась кульминация сего театрального действа. И ждал я его с нетерпением.

Опять стук в дверь. Новый посетитель. И как по заказу, им оказался Рощин, статный, в роскошной рясе. Он доложился:

– Тут у меня докладная на ваше имя.

Идеолог скосил на него недовольный глаз – мол, кто имеет наглость отрывать от беседы авторитетных товарищей.