Меня еще оправдывает, что пайки и квартиры для меня не главное, а сопутствующее. Если надо будет, опять вернусь в казарму или в полевой блиндаж. К власти я равнодушен, она меня утомляет. Тогда в чем смысл лезть наверх? Потому что сверху обзор шире. И полет свободнее – такой, что дух захватывает. Оттуда ты уже нешуточно влияешь на судьбы страны и твой вклад в общее дело куда серьезнее. Правда, и падать больнее, но тут уж как сложится. Наверху есть место лишь мастерам маневров в воздухе и переобувания в прыжке, но то дело наживное… Эх, все это грезы. Пока меня наверх никто не зовет. Но мы и здесь, в нашем курятнике, хорошо покуролесим…

Дорога занимала не один день. И хотя душа моя рвалась в бой, но после гонки последних недель отдохнуть в таких условиях было нелишне. На поездку я запасся книгами. И сейчас с огромным интересом читал новый роман Аркадия Гайдара «Школа», который оказался совсем не детским и во многом автобиографичным. Там речь шла о наивном пацане, попавшем в самое горнило Гражданской войны и в итоге пришедшего в Красную армию. Хорошо написано, с душой, и почти что про меня. Схожесть у нас в биографиях явная.

Рощин тоже читал, но до беллетристики не опускался. Он внимательно, подчеркивая интересные места карандашом, изучал Канта в подлиннике, чем вызывал мое невольное почтение.

Вот так мы и ехали – все больше читали и глазели в окно. На второй день продовольственные запасы, которые мне дала Варя, были съедены, и на остановках пришлось покупать у торговок с платформ или в вокзальных буфетах еду, а это прилично опустошало наши командировочные. Зато у нас сложился ритуал. Под звон подстаканников, подпрыгивающих на стыках рельс, за чаем и горячими пирожками мы вели степенные беседы.

Вечно собранный и загадочный Рощин в тягучей скуке мчащегося поезда временами становился куда разговорчивее. И из его рассказов, обмолвок, оговорок я пытался составить для себя картину, чем же занимается отдел, к которому он приписан и который отчитывается напрямую перед политбюро ЦК.

Ларчик открывался просто – основной задачей отдела была криптография. Расшифровка секретных посланий – дипломатических и шпионских, создание своих надежных шифров. Поэтому изначально в него набрали людей, склонных к точным, а порой и совсем неточным наукам. Но это внешний фасад. Вторая линия – работа с тайными обществами и с загадочными технологиями, в основном в сфере контроля разума. Что это за технологии – Поп не говорил. Но мне вспомнилось, как он вытягивал под магнетическим гипнозом сведения из старообрядца, и становилось как-то не по себе.

Вообще, было заметно, что речи моего попутчика хоть и выглядят как откровения под настроение, но при этом каждое слово продумано. И доносит он до моих ушей только ту информацию, которую считает нужным из каких-то своих соображений. Интересно, из каких? Я льстил себе мыслью, что он рассматривает возможность подтягивания меня к делам отдела, в связи с чем для меня открывались захватывающие карьерные перспективы. Так ли это? Время покажет.

Столица приближалась неумолимо. Становилось больше вдоль железной дороги городков, поселков с чадящими заводскими трубами, подвод и машин на переездах.

На очередной платформе мы затоварились в буфете жареной курочкой и бутербродами. Заискивающий проводник принес чай в тяжелых подстаканниках с эмблемой железной дороги. Навстречу пронесся другой скорый, из трубы паровоза которого весело валил пар.

Поп отхлебнул чаю с видимым удовольствием. И завязался очередной разговор в развитие состоявшейся еще вчера дискуссии о тайных обществах и их значении.

– Заметьте, что на переломе эпох всегда растет тяга к мистицизму, дорогой мой Александр Сергеевич. Перед революцией во всем мире было бесчисленное количество всяких мистических тайных орденов.