– От чая она не грозит. А я люблю все крепкое и надежное.

– Даже чай, – улыбнулся я, разливая темный напиток с ароматными добавками, на которые горазда Варя.

Так начались наши посиделки. Я отхлебнул горький чай – тоже люблю крепкий. Откусил кусок пирожного, потом засунул его сразу в рот, вызвав сочувствующий к человеческой слабости и вместе с тем все понимающий взгляд хирурга. Мол, знаем, знаем, голодное детство, критический недостаток сахара и витаминов.

Я как-то неуклюже повел рукой, задев металлическую сахарницу с кусковым сахаром, и она полетела на пол. Яцковский подался было вперед, чтобы мне помочь, но я жестом его остановил и присел на колено, собирая сахар, закатившийся под стол, ища сахарницу.

– Когда вижу пирожное, от вожделения становлюсь таким неуклюжим, – засмеялся я, возвращаясь за стол.

– Кстати, как пирожное?

– Чудесное. Кабы позволяли средства, покупал бы каждый день.

– Ну, это вредно для здоровья. А здоровье ведь вещь такая – сегодня оно есть. А завтра – раз, и вообще не осталось. – В его голосе проскользнули зловещие нотки.

– Ну пока мне это не грозит, здоровьем я богат, – засмеялся я. – Так о чем будем говорить?

– О черном пути. Вы, наверное, понимаете, что его адепты рядом с нами. И их намерения достаточно серьезные.

– Да уж куда серьезнее. Только все это театр. Выглядит интересно, но к жизни имеет отношение опосредованно.

– Э нет. Черный Треугольник – это ведь великий символ, который имеет под собой прочную метафизическую основу. Обвалить внутрь него человека, затянуть в черноту нестойкие души. Знаете, как принято трактовать грани Треугольника?

– Понятия не имею. Хотя, не скрою, не прочь узнать.

– Первая грань – власть Тьмы и власть под Тьмой. Вторая – подчинение-послушание Тьме. И третья – стремление во Тьму. То есть к смерти. Именно этими гранями будет проткнута ветхая ткань реальности.

– Вам-то это откуда известно? – Улыбка окончательно сошла с моих губ, лицо стало сосредоточенным. В голове пульсировала лампочка опасности.

– Мне… – Яцковский посмотрел на меня снисходительно и с оттенком брезгливой жалости. – Мне известно все… Жалко, что вам это стало известно уже на исходе пути. Может, в иных обстоятельствах мы бы нашли общий язык. И вы стали бы полезны.

– Вы о чем? – не понял я.

– У вас есть потенциал. Личный потенциал, который мог бы дать вам достойное место в этом мире. Но вы раб предрассудков и тухлых идей. Вы всегда предпочтете остаться верным государству, которое обречено. Стране, которая катится в пропасть. Морали, которая давно истлела. И идеологии, которая и ведет вас в пропасть.

– Я вас арестую за антисоветскую пропаганду, – севшим голосом произнес я.

– Вряд ли. Не успеете, Александр Сергеевич. – Яцковский насмешливо и с жадным злым ожиданием посмотрел на меня. – Ваше время в этой сфере бытия истекло.

Я попытался встать. Покачнулся. И упал на пол, часто дыша.

– Вам повезло, – между тем ворковал Яцковский, с видимым, страстным, каким-то дьявольским удовольствием рассматривая меня. – Это легкая смерть. Немного яда. Хорошего. Судебный медик – скорее всего, это буду я – быстро выпишет заключение о смерти от сердечного приступа. А все почему? Не нужно невежественным самонадеянным дуракам лезть туда, где сталкиваются настоящие силы.

Дальше, уже не обращая на меня никакого внимания, Яцковский стал по-хозяйски копаться на немногочисленных полках моего жилища, приговаривая:

– Ну и где же ты? Покажись!

Потом извлек с полки старинную книгу.