А когда обернулся, увидел меня, присевшего на полу и целящегося в него из «нагана».

– Поиграли и хватит, – ровным и не терпящим возражений голосом произнес я. – Руки подняли. И к стеночке отошли. Медленно, аккуратненько, чтобы я не нервничал и не жал на спусковой крючок.

Для драматичности момента неплохо было бы добавить так любимое авторами трехкопеечных романов издания «Сытина»: «Ваша песенка спета, коварный злодей». Но позориться не хотелось. И так пафоса момента предостаточно для того, чтобы потешить мое разгулявшееся самолюбие.

А чего ему не разгуляться? Ведь все сработало, как мы рассчитывали. Конечно, самое неприятное, что в оперативную комбинацию пришлось втягивать Варю. Это противоречило всем моим правилам. Жена должна быть вне моих рабочих перипетий. Но вот только этого никогда не получалась. Я уже не раз втравливал ее в наши оперативные дела. Потом, правда, долго раскаивался и обещал больше никогда такого не делать. До следующего раза. Такого, как этот, когда заменить ее просто некем.

К ее чести, согласилась она сразу, конечно, при этом устроив мне сцену: на что я ее толкаю, как она может лгать такому уважаемому человеку, как Вениамин Ираклиевич? Она, в отличие от ее благоверного, вовсе не шпионка. И вообще, зачем это надо? Но в итоге удовлетворилась коротким пояснением – очень надо, и больше не спрашивай. И отправилась забрасывать крючок для Яцковского.

При всей своей небесной внешности и манерах Варя достаточно умело притворяется. Притом в такие моменты выглядит еще более искренне, чем обычно, и ни у кого даже мысли не возникнет, что такое неземное воздушное существо способно лгать. А лгать ей пришлось во всем. Она как бы невзначай, разговорившись после преподнесенных Яцковским конфет к чаю, поведала, что муж притащил с выезда за город какую-то древнюю книгу, которую назвал старообрядческой и почему-то сатанинской. Действительно, коснешься ее, какой-то морозец по коже ползет. И теперь благоверный не знает, что с ней делать – в Институт атеизма или в библиотеку отдать. А пока лежит та на полке в доме.

В тот же день Варю отправили с бригадой врачей в отдаленный район, на оказание медицинской помощи колхозникам. И я дома остался один, весь открытый для поздних гостей… И для убийц.

У нас в постпредстве разгорелся азартный спор – как меня будут убивать. Огнестрельное оружие было на последнем месте среди способов изжить со света уполномоченного Большакова. Рассматривалось два основных варианта – скальпелем по горлу и яд.

Когда я увидел пирожные, то понял, что убийца все же решил попробовать себя в роли отравителя. Пришлось рискнуть, запихав в рот кондитерское изделие, а потом ползать по полу и подбирать тарелку, чтобы выплюнуть изо рта всякую дрянь, притом незаметно, да еще спрятать. Ловкость рук – меня еще отец от скуки всяким фокусам в детстве учил, теперь вот пригодилось. И сработало. Главное, яда я сумел не наесться, хотя имелся определенный риск, что достаточно только лизнуть пироженку – и вот он, каюк во всей красе. Ну тогда бы за меня отомстила группа прикрытия, сидящая в соседнем здании.

Увидев, что я не только жив, но и целюсь в него из револьвера, Яцковский посмотрел на меня не столько испуганно, сколько озадаченно. И не сдвинулся с места.

Я встал на ноги и гаркнул:

– Руки поднять! К стене!

– Не будьте идиотом, Александр Сергеевич! – змеино улыбнувшись, произнес хирург, и его рука нырнула в карман пиджака. В свете тусклой электрической лампочки блеснуло длинное узкое лезвие ножа.

Нож – это запасной вариант на случай, если жертва утратила аппетит и не станет есть отравленные пирожные. В руках опытного хирурга любое колюще-режущее оружие пострашнее винтовки будет. Что делать, если он сейчас кинется с этим ножом на меня? Он же нам живым нужен… Я прикинул, как ударом ноги сбить его с ног на подходе.