Собственный антисемитизм Бекерский жесточайшее доказал не только словом, но и делом. В марте 1915 года он, как царский офицер, руководил еврейским погромом в Любачеве, во время которого произошли невероятно отталкивающие события, а именно групповое изнасилование двух еврейских женщин и четырех девочек. За этот поступок его согласно приговору полевого суда, который заседал под руководством командира III армии генерала Радка Димитриева, перевели в штрафной гарнизон на Кавказе.

Но вернемся к процессу. Он начался 25 мая 1931 года, почти через год после ареста обвиняемого. Такая отсрочка объяснялось тяжелой болезнью сердца Юзефа Бекерского, что сделало невозможным его пребывание в следственной тюрьме. Вместо этого подозреваемый находился (конечно, под полицейским надзором) в комфортабельном помещении в частной клинике доктора Кароля Исаковича.

Процесс начался с принятия присяги всеми присяжными, потом слово взял прокурор Влодзимеж Шумило, который кратко представил обвинения. После этого за дело взялся адвокат Вацлав Бехтольд-Сморавинский. Он полностью сосредоточился на отрицании показаний главного свидетеля, Эдварда Попельского. Славный защитник произнес одну из самых блестящих речей, которые мне пришлось слышать. Она опиралась на парадокс, которым не побрезговали бы даже Демосфен или Цицерон. «Ваша честь, мой клиент, — ораторствовал он, вглядываясь в судью честными глазами, — карьерист, который собственную мать спрятал от окружения, чтобы ее еврейское происхождение не разрушило его планов и стремлений. Это человек, исковерканный войной, как многие из тех, кто на каждый день встречался со смертью. Его никак нельзя назвать кристально-чистым, нет! Но это не он убил Леона Буйко, а дело, которое рассматривает наш независимый суд, касается именно этой смерти. Мой славный коллега, прокурор Шумило, постарается представить моего клиента предателем и дегенератом. Но его здесь судят не за измену или нарушение общественного порядка! Предметом рассмотрения независимого суда и скамьи присяжных является убийство Леона Буйко! Утверждаю со всей ответственностью, что мой клиент этого убийства не совершил, его в преступление коварно и безжалостно впутали!»

Гениальность стратегии меценаса Бехтольда-Сморавинского удостоверяют три предпосылки, скрытые в этой короткой речи. Защитник прекрасно знал, что молодой, но очень напористый и упрямый прокурор Влодзимеж Шумило добавил к делу переведенную с русского статью обвиняемого, в которой обсуждалось стремление Польши к независимости, и пожелает очернить Бекерского перед судьей, бывшим легионером Пилсудского, Антонием Книпа. Адвокат заранее ослабил такую возможность, заметив, что дело не касается измены. Он также ни словом не упомянул об отношении обвиняемого к селянам, точнее, селянкам, поскольку знал, что жители Стратина и Пукова — это преимущественно украинцы, которые плохо владеют польским языком и ни за что не согласятся свидетельствовать перед судом, хотя бы их горячо поощрял к этому прокурор Шумило, в конце концов, сам украинец. Бехтольд-Сморавинский очень прозрачно намекал, что прокурор может враждебно относиться к обвиняемому националисту, который презирал украинских селян. Сам адвокат свои политические взгляды подчеркивал, нацепив на лацкан пиджака значок Польской социалистической партии, который должен был свидетельствовать, что его владелец служит исключительно Фемиде и лишен политических антипатий, которые социалист мог бы питать к клиенту-националисту.

Защитник выдвинул следующий тезис о том, что именно Эдвард Попельский впутал Бекерского в это дело, поскольку имел очевидный мотив, который лучше всего характеризует римское определение is fecit, cui prodest. Так вот благодаря тому, что убийца Леона Буйко был схвачен в III Персональном отделе Главной комендатуры государственной полиции в Варшаве, началась официальная процедура аннулирования решения об увольнении Попельского с работы и о восстановлении его в следственном отделе.