— Пан доктор Зигмунт Копичинский звонил заявить, — Бекерский читал вслух сообщение от председателя львовской фракции Национальной партии, — что в связи с известными обстоятельствами отзывает свое участие в митинге и прекращает любые контакты с вельможным паном графом вплоть до выяснения этого дела. Пан доктор Копичинский с огорчением сообщает также, что все участники завтрашнего митинга приняли такое же решение, о чем каждый в отдельности заявил пану Копичинскому, поручив проинформировать адресата об отсутствии всех и каждого в отдельности.

— Пан Антоний Воронович, — теперь он читал сообщение от своего давнего приятеля, — интересуется, информация о еврейском происхождении госпожи графини является ли вероятной. Если так, то уверяет, что готов всячески помочь пану графу.

— Пан доктор Самуэль Гершталь, — медленно прочитал он сложную фамилию, — адвокат по делам получения наследств, уведомляет, что рад вести дело, если окажется, что госпожа Анна Бекерская, она же Хая Лейбах, случайно является наследницей имущества семьи Лейбах, последний представитель которой, п. Хайнрих Лейбах, умер в Вене в прошлом году, не оставив потомков.

Бекерский грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула старинная песочница. Не слышал ничего, кроме шума в ушах. Вытер пот со лба и прочитал последнюю запись об утреннем звонке. Пересмотрел его снова и почувствовал резкую боль за ухом. Слюна бешенства наполнила ему рот. Вытащил браунинг из ящика и поднялся. Не сводил глаз с листа.

Простите, ясновельможный пан, за то, что пишу эти пренебрежительные слова, но человек, который звонил, велела записать именно так:

Как поживаешь? Может, так же, как я недавно в твоем погребе? Это я написал письмо о жидовке Лейбах и направил его в «Новый век». Но у тебя есть шанс избежать компрометации, если профинансируешь мои исследования. Тогда я тебя прощу, напишу опровержение и уничтожу материалы из бюро регистрации. Буду ждать тебя только сегодня вечером. Приходи без российских прихвостней. Улица Задвужанская, 25, кв. 14. Только сегодня даю тебе единственную и последнюю возможность.

Еще раз прошу прощения, милостивый пан, но звонивший четко приказал мне обращаться к Вам на «ты». Сказал, что он Ваш университетский товарищ.

P. S. Этот человек представился как доктор Леон Буйко.

Граф Юзеф Бекерский спрятал пистолет в карман пиджака, скинул свою куртку и вышел из дворца боковыми дверями. Из прокушенной губы сочилась кровь, но боли он не чувствовал.

XII

Ботинки графа скользили на огрызках и картофельном мундире, пораскиданному на лестнице. Подъезд дома на Задвужанской, 25 заполнил пара из кастрюль, в которых готовились картофель и цветная капуста. Запахи били из растворенных настежь дверей квартир, ибо только таким образом можно было хоть немного спастись от жары. И мусор, и вонь капусты были, однако, мелкими неприятностями, на которые Бекерский вообще не обращал внимания. Он быстро поднимался вверх, удовлетворенно отмечая, что его одеревеневшие за время многочасовой поездки автомобилем мышцы снова становятся упругими.

В кармане пиджака чувствовал тяжесть пистолета. Это был приятная и бодрящая тяжесть, которая гарантировала исполнение ожиданий. Граф похлопал оружие сквозь ткань брюк. «Буйко, — думал он, преодолевая последние ступеньки, — напишет письменное опровержение, когда я приставлю ему пистолет к виску, и будет отрицать свои лживые обвинения. А завтра, получив другие, реальные аргументы, выступит со мной на пресс-конференции с заявлением о том, что все якобы найденное им о еврейском происхождении госпожи графини было ложью, обычной сфабрикованной фальшивкой, потому что таким образом он хотел выкинуть глупую шутку своему бывшему сокурснику».