— По счастью, речь идет всего о нескольких днях, пока не придут англичане.

А Париде:

— Разве эта хижина тебе не нравится?

Я сказала:

— У нас в таких хижинах держат скот.

Париде был тип любопытный, как я потом убедилась, бесчувственный и без всякого самолюбия. Слегка усмехаясь, он ответил:

— А у нас в них живут люди.

Тогда старуха сказала своим пронзительным, как у цикады, голосом:

— Видать, хижина тебе не нравится, но лучше в ней жить, чем в чистом поле. Знаешь, сколько бедняг-солдат из нашей деревни, которые сейчас в России, — все ведь мужья наших баб, — всю жизнь в такой хижине, как эта, жить бы согласились, лишь бы домой вернуться. Но они не вернутся, их там всех перебьют и даже не похоронят по-христиански, потому что в России больше не верят ни в Христа, ни в Мадонну.

Удивило меня такое мрачное предсказание; Париде чуть улыбнулся и сказал:

— Моя мать все видит в черном свете, старая она уж стала и целыми днями сидит одна, да и глухая к тому же.

И затем уже погромче добавил:

— Вот еще, кто тебе сказал, что они не вернутся. Обязательно вернутся, теперь это уже скоро будет.

Старуха пробормотала:

— Мало того, что они не вернутся, но и нас всех здесь в горах с самолетов укокошат.

Париде вновь улыбнулся, будто услышал что-то смешное, а я, испуганная такой безнадежностью, поспешно проговорила:

— Ну, мы еще увидимся… до свидания.

А старуха все тем же зловещим тоном изрекла:

— Можешь не сомневаться, увидимся, тем более что в Рим ты так скоро не вернешься, да и кто знает, попадешь ли ты туда еще когда-нибудь.

Услышав ее слова, Париде тут уж просто расхохотался, а я подумала, что смеяться нечего, и не могла удержаться, чтобы про себя не произнести заговора от дурного глаза.

Вечер я провела, прибирая комнатку, где стояла наша постель. Тогда я еще не знала, что нам предстояло так долго в ней жить. Подмела я земляной пол, соскребла с него всю грязь, что приставала к нему годами, отнесла Париде уж не знаю сколько лопат и мотыг, которые были свалены в углах комнаты, чтобы он их поставил в другое место, обмела со стен паутину. Потом переставила кровать в угол, вдоль скалы, что служила нам стеной, укрепила доски на козлах, потрясла набитый кукурузными листьями тюфяк, покрыла его простынями: хорошие очень были простыни, плотные, льняные, ручного тканья, — а сверху вместо одеяла постелила черный плащ Париде. Жена Париде — Луиза, та блондинка, которую я уже описала, синеглазая, с угрюмым лицом и курчавыми волосами, тем временем уселась в глубине комнаты за ткацкий станок и принялась без устали с таким невероятным шумом крутить его своими сильными, мускулистыми руками, что я ее спросила:

— Ты что, всегда тут будешь грохотать своим станком?

Она, смеясь, ответила:

— Кто знает, сколько мне придется здесь сидеть… мне нужно материи наткать, чтобы сшить брюки Париде и мальчикам.

Я сказала:

— Плохо наше дело: мы из-за тебя совсем оглохнем.