|
Иногда для пущего эффекта она понижала голос, иногда переходила чуть ли не на декламацию. Для француженки ее английский был чрезвычайно хорош. Это скорее был даже не английский, а «американский» язык, на котором обычно говорят выходцы с Манхэттена. Когда навстречу попадались ее знакомые, Жизель приветствовала их не только на французском, но также на вполне сносном испанском и немецком языках. Лиз начала проникаться теплым чувством к своей сопровождающей и стала слушать ее гораздо внимательнее. «Бедная девочка! — подумала Лиз.— С такой красотой, с таким умом — и торчит в провинциальном городишке!» — Итак,— продолжала рассказывать Жизель,— как вы уже, наверное, поняли, отец Бернадетты, Франсуа Субиру, был вечным неудачником. Он был мрачным, замкнутым, сильно пьющим и вообще никчемным человеком. В тридцать пять лет он женился на Луизе, милой и кроткой девушке семнадцати лет от роду, и примерно через год у них родился первый ребенок. Это и была Бернадетта. Они жили в Боли, возле собственной мельницы, где Франсуа молол пшеницу своих соседей. Но он очень быстро разорился, поскольку тратил больше, чем зарабатывал, и не имел предпринимательской жилки. Потом он работал поденщиком, взял кредит на покупку новой мельницы, купил ее, однако через год опять обанкротился и потерял все. После Бернадетты жена родила ему еще восемь детей, но выжили только четверо: Туанетта, Жан Мари, Юстин и Бернар Пьер. Когда семья Субиру оказалась в полной нищете, их родственник-кредитор бросил их всех в долговую яму. То место, в котором они оказались, один из современников назвал «грязной, вонючей норой». Это действительно была землянка размером четыре с половиной на четыре метра, сырая и воняющая навозом. Жуткое место! Впрочем, через несколько минут вы сами его увидите. — И там жила Бернадетта? — спросила Лиз.— Как же она такое вынесла? — Да, жизнь у нее и впрямь была не сахар,— ответила Жизель.— Бернадетта была маленькой, очень милой девочкой, веселой и сообразительной. Французского языка она почти не знала и говорила в основном на местном диалекте. Она была хрупкой, болезненной, мучилась астмой и страдала от недоедания. Чтобы помочь семье, она работала подавальщицей в закусочной, которую держала ее тетка. И еще девочка часто ходила на протекавшую неподалеку реку Гав-де-По. Там она собирала прибитый к берегу плавник, кости, обрезки металла и продавала все это за гроши на местном рынке. Они свернули на узенькую улочку. Дома здесь не ремонтировались целую вечность, со стен осыпалась древняя штукатурка, и все вокруг кричало об упадке и запустении. — Вот мы и пришли,— сказала Жизель.— Улица Пети-Фоссе, а прямо перед нами — сам «карцер», дом под номером пятнадцать. Давайте войдем внутрь. Когда они входили в подъезд, Жизель сообщила Лиз, что комната, в которой ютились все шестеро членов семьи Субиру, находилась в задней части дома, в конце длинного коридора, откуда постоянно неслись вопли, ругань, детский плач и жалобы людей на свою горькую долю. Женщины прошли темным коридором, который оканчивался низким дверным проемом, и, остановившись на пороге, увидели группу паломников из Англии. Выстроившись полукругом и склонив головы, они нараспев читали молитву: «Славься, Дева милосердная, посланница Небес». Вскоре они закончили и удалились, после чего Жизель жестом предложила Лиз войти внутрь. В комнате не было ничего, кроме двух грубо сколоченных деревянных лавок да нескольких поленьев, сложенных у закопченного очага. Над каминной полкой висело старинное распятие темно-коричневого цвета. Лиз, не веря своим глазам, покачала головой. — И в этой норе жили шесть человек? — Да,— кивнула Жизель.— Но вспомните: именно отсюда одиннадцатого февраля тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года Бернадетта вышла, чтобы собрать хворост, которому в каком-то смысле было суждено возжечь звезду Лурда для всего остального мира. |
