Мужчина поднялся по ступенькам и скрылся в доме. Может, гадал Даниэль, пошел за ключами от машины побольше? Или позвонить кому? Он подождал немного, но когда незнакомец так и не вернулся, нерешительно последовал за ним внутрь.

Он очутился в помещении, некогда явно служившем гостиной, но постепенно превратившемся в мастерскую. Среди грязных мягких кресел затесался верстак, а потертые персидские ковры обильно устилали опилки и стружка.

Диковинные скульптуры стояли и здесь, а в дальнем конце помещения было свалено несколько пней, по видимому ожидающих своей участи превращения в произведения искусства. Из за тумана и окружающих дом елей в комнате царил вечерний сумрак. В комнате ощущалась прохлада, равно как и устойчивый запах табака.

– Есть что на продажу? – спросил мужчина в ковбойской шляпе. Он уже устроился в кресле, набивка которого выпирала из ветхой ткани, подобно облюбовавшему расселины скалы мху.

Даниэль в замешательстве покачал головой:

– Нет, мне только доехать.

Мужчина фыркнул и стянул с головы шляпу. Под ней он носил разноцветную вязаную повязку, украшенную маленькими кисточками. Грязную замшевую куртку и ковбойские сапоги снимать он не стал. Затем, включив торшер, мужчина принялся ковыряться ножом в одной из незавершенных скульптур.

– Милые вещицы вы делаете, – вежливо заметил Даниэль.

Ответа не последовало, и тогда он продолжил:

– Может, знаете кого, кто смог бы подбросить меня до автобусной остановки или железнодорожной станции? Естественно, я заплачу.

Хозяин определенно был слишком сосредоточен на работе, чтобы отвечать. Даниэль молча ждал. Наконец ответственный момент миновал, и мужчина поднял взгляд.

– Ты чокнутый. Чокнутый на всю башку. Я всегда это знал, – скривившись, произнес он, ухитрившись выразить интонацией одновременно и насмешку, и сочувствие.

Даниэль сглотнул.

– Вы, наверное, спутали меня с моим братом. Ничего удивительного. Мы близнецы. Вы познакомились с ним в деревне? С Максом, я имею в виду.

Мужчина снова фыркнул и вернулся к резьбе.

– Я навещал его в клинике, и теперь мне пора, – добавил Даниэль.

Хозяин соскользнул с кресла и встал на колени возле чурбана. Сощурившись, он принялся осматривать заготовку с разных сторон, то отстраняясь от нее, то приближаясь. На протяжении осмотра губы его беспрестанно шевелились, однако слова были такими тихими и невнятными, что Даниэлю пришлось сделать пару шагов, чтобы расслышать бормотание:

– Чокнутый на всю башку, чокнутый на всю башку, чокнутый на всю башку…

Он отшатнулся. За мыслями, чтобы такого уместного сказать, взгляд его перебегал с одной причудливой скульптуры на другую. Работы одновременно впечатлили и обескуражили Даниэля. Фигуры были вырезаны с таким мастерством, что создавалось впечатление, будто они существовали в структуре древесины изначально, а нож скорее просто убрал лишнее, нежели создал их.

Некоторые имели подчеркнуто утрированные черты, другие выглядели как эмбрионы – свернувшиеся, с закрытыми глазами, приплюснутыми носами и несформировавшимися ручками. За дверью стояло изваяние старика размером с пятилетнего ребенка, в чьем образе чувствовалась некая вялость и неполноценность – налитые тяжестью веки, отвисшая челюсть, что образовывала чашу, которая использовалась, очевидно, в качестве пепельницы.

Даниэль прочистил горло и спросил:

– Вас зовут Том?

Вопрос определенно был излишен. Имя попадалось на глаза где только возможно. Вырезанное прописными буквами на каждой скульптуре и выжженное на всех инструментах, развешанных над верстаком. И даже выгравированное на деревянной стойке торшера, заметил вдруг Даниэль, – подобно рунам на магическом посохе, оно повторялось снова и снова от пола до самой лампочки. Наибольшее впечатление, однако, производили ярко розовые прописные буквы, выведенные из баллончика на спинке старого дивана.