Последней проблемой был трофейный немецкий катер. Завести его двигатели не удалось — пуля или осколок угодили во что-то важное в рубке. Решили брать на буксир. Перебросили прочные канаты, закрепили. Наш катер снова взревел дизелями, натужно, с протестом. Трос натянулся, зазвенел, и мы медленно, преодолевая течение, поползли вверх по реке, таща за собой железную добычу.

Обратный путь занял больше времени, чем хотелось бы. Не знаю почему, но трофейный катер на буксире постоянно норовил развернуться поперёк течения. Дождь лил не переставая, делая палубу скользкой, а все вещи — непоправимо мокрыми. В ушах стоял монотонный рёв двигателей, смешанный с шумом воды и скрипом натянутого троса.

Когда, наконец, показался знакомый поворот и чёрная щель нашей затоки, я напрягся. Заводить в узкий проход два сцепленных судна было задачей для ювелира. Коряга, бледный, но собранный, работал рулём, а мы с борта отталкивались шестами от берегов, чтобы не зацепить и не посадить катера на мель у самого входа. Было несколько скрежещущих, напряжённых моментов, когда трос гудел, а ветви хлестали по рубке, но в итоге мы втянули оба судна в спокойную, скрытую воду. Здесь, под сенью сомкнувшихся крон, сразу стало тише. Дождь теперь стучал только по листьям.

Причалили. Молча, на автопилоте, принялись разгружать трофеи: ящики с патронами и снарядами, оружие снятое с охраны, несколько вещмешков. Всё это переносили на сушу. Наших погибших — троих — бережно вынесли и уложили в стороне, накрыв плащ-палатками. К этому времени уже появилась группа с берега на мотоциклах. Танк и пушки они спрятали неподалеку от места засады, поэтому вернулись позже нас.

Когда основные трофеи были выгружены, Олег кивнул мне и Валере, который нервно курил, стараясь не смотреть в сторону погибшего товарища.

— Пора. Приведите пленного, того что поживее.

В штабную палатку, где уже горела керосиновая лампа, Семеныч завел первого пленного. Его посадили на пустой ящик из-под патронов. Немец был молод, лет двадцати, с бледным, осунувшимся лицом. Рана в плечо, наспех перевязанная, проступала тёмным пятном. Он сидел, сгорбившись. Его глаза, голубые и выцветшие от усталости, бегали по нашим лицам, полные ненависти и страха. Он что-то непрерывно бормотал себе под нос по-немецки — скорее, ругался, чем жаловался.

Олег стоял напротив, скрестив руки. Семеныч прислонился к стойке палатки, его перевязанная рука была прижата к груди. Я встал чуть в стороне. Валера, откашлявшись, перевёл первую тираду пленного примерно как: «…грязные бандиты… вас всех перевешают…».

— Спокойно, — безразличным тоном сказал Олег. — Спроси у него: имя, звание, часть.

Валера перевёл, запинаясь на военных терминах. Немец сначала буркнул что-то невнятное, но после тяжёлой паузы, под взглядом Олега, выдохнул: «Гефрайтер. Йозеф Мюллер. 3-я рота 157-го пехотного полка».

Олег кивнул, как будто это было именно то, что он ожидал.

— Теперь главное. Спроси: куда они тащили баржу?

Валера перевёл. Лицо немца стало ещё белее. Он резко затряс головой, забормотал снова, теперь уже явно испуганно. Валера слушал, хмурясь, потом сказал:

— Говорит, не знает. Просто солдат. Приказывали — выполнял. На катере первый раз, до этого служил на суше.

Олег медленно, словно разминаясь, сделал шаг вперёд. В палатке стало тихо, слышен был только стук дождя по брезенту и тяжёлое дыхание пленного.

— Переведи ему, — тихо сказал Олег, — что у нас мало времени на игры. И что умирать в болоте, как пёс, — плохая участь. Он может её избежать. Спроси ещё раз.

Валера перевёл вопрос ещё раз, медленно и чётко, глядя немцу прямо в глаза. Тот заёрзал на ящике, его пальцы судорожно сжали край гимнастёрки.