— Ich weiss nicht… Ich schwöre… Nur Befehle… (Я не знаю… Клянусь… Только приказы…) — затараторил он, но его взгляд, эти выцветшие голубые глаза, метались по сторонам, избегая встречи с нашими. Он не смотрел на Валеру, не смотрел на Олега. Он смотрел куда-то в угол, на тень от лампы, и в этом взгляде была не растерянность, а расчётливый страх. Он не хотел говорить, но боялся, что его поймают на лжи.

Этот парень знал больше. И врал.

— Хватит, — сказал я тихо, но так, чтобы все услышали. Все взгляды, включая испуганный взгляд немца, устремились на меня. — Он врёт.

Олег лишь слегка приподнял бровь, давая мне продолжать.

— Семеныч, приведи следующего.

Семеныч, прислонившийся к стойке, выпрямился, потирая здоровой рукой перевязанную.

— А с этим что? — кивнул он в сторону пленного.

— Пусть пока останется. Послушает, как другие разговаривают, — ответил я, не отводя взгляда от гефрайтера. Тот, услышав тон моего голоса и поняв, вероятно, суть, сглотнул и побледнел ещё больше.

Глава 2

Семеныч вышел, и через пару минут вернулся, подталкивая перед собой второго пленного. Этот был другого склада — лет пятидесяти, не меньше. Лицо обветренное, в глубоких морщинах, с коротко подстриженной седеющей щетиной. Он шёл, слегка прихрамывая, но держался прямо, плечи не сутулились. Его форма, та же серая гимнастёрка, сидела на нём, как на вешалке, будто он за последние месяцы сильно сбросил вес. Рану, перевязанную на бедре, он берег, лицо его было не испуганным, а усталым до полного безразличия. Взгляд, тусклый и отрешённый, скользнул по нам, по лампе, по дрожащему первому пленному, и в нём не было ни ненависти, ни страха — лишь глубокая, апатичная покорность судьбе.

Семеныч усадил его на другой ящик, в полутора метрах от молодого гефрайтера. Тот даже не обернулся, сидя, сгорбившись, и упрямо уставившись в свои колени. Но я видел, как напряглись его плечи.

— Спроси у него то же самое, — тихо сказал я Валере, не сводя глаз со старшего немца. — Имя, звание, часть.

Валера перевёл. Старый солдат медленно поднял голову. Его голос, когда он заговорил, был низким, хрипловатым, без тряски.

— Обер-ефрейтор Ганс Фольмер. 2-я рота, 157-й пехотный.

Он говорил чётко, без запинки, как докладывал, наверное, тысячу раз за свою службу. И сразу видно было — он не собирался врать по мелочам. А вот что будет, когда дойдёт до главного…

Я внимательно посмотрел на обоих пленных, потом медленно повернулся к Валере.

— Спроси их, куда тащили баржу?

Валера перевел. Молодой гефрайтер лишь глубже втянул голову в плечи. Старый обер-ефрейтор медленно выдохнул и снова пожал плечами, односложно бросив что-то по-немецки.

— Говорит, он артиллерист. Его задача — пушку обслуживать. Маршруты знают офицеры, а те убиты.

— Переведи дословно, — тихо, но очень чётко сказал я Валере, не отрывая взгляда от старшего немца. — Скажи им вот что. Тот, кто ответит на вопрос первым, будет жить. Тот, кто не ответит, умрёт. Сейчас. Пытать не будем, времени нет. Один живёт, второй — нет. Выбирайте.

Валера перевёл, его голос дрогнул на последних словах. Эффект был мгновенным.

Молодой гефрайтер резко поднял голову. Его глаза, широкие от ужаса, забегали между нами, старшим товарищем и темной стенкой палатки. Его губы задрожали.

Старый Фольмер тоже изменился в лице. Апатичная усталость будто осыпалась, обнажив решимость и презрение. Он что-то резко и отрывисто бросил молодому, даже не глядя на него. Судя по тону — приказ молчать.

— Он ему сказал не сметь говорить, — перевёл Валера.

Я медленно достал из кобуры на поясе только что затрофеенный «Вальтер» P38.