Всё ещё дрожа, немец провёл карандашом по карте. Линия остановилась на участке реки, который я знал — он был немногим ближе к тому месту, где у нас находилась заброшенная подземная база. До аэродромов, откуда мы с Нестеровым когда-то угнали «Юнкерса», оттуда было далеко.

Вывод напрашивался сам собой.

— Значит, где-то здесь, рядом с точкой загрузки, и стоят их основные пехотные части, — сказал я тихо, больше самому себе. — Там, где река делает эту широкую петлю и выходит на равнину.

Олег молча кивнул.

— Нужно выяснить, откуда у них катера и баржи берутся. Наверняка где-то здесь же, неподалёку, что-то еще. Узнаем, тогда можно будет уже плюс-минус оценить реальный масштаб.

«Масштаб бедствия», — мрачно подумал я, глядя на зигзаг карандаша.

— Нам ещё повезло, — проговорил я вслух. — Повезло, что вся эта фашистская братия не появилась прямо у нас под носом. Тогда о каком-либо сопротивлении можно было бы забыть. Вообще.

Остальных пленных допрашивали уже без меня. Как только карандаш выпал из дрожащих пальцев немца, а Олег начал задавать уточняющие вопросы Валере, я почувствовал, как всё внутри вдруг обрывается. Словно натянутая до предела струна, которая внезапно лопнула. Слабость накатила волной — не просто усталость, а тяжеленная, тошнотворная пустота в мышцах и костях. В висках застучало, в ушах зазвенело.

Я отстранился от стола, пошатнувшись. Олег что-то спросил, кивнув в мою сторону, но я даже не разобрал слов. Просто махнул рукой — мол, справляйтесь сами.

Выбравшись из душной палатки, глотнул влажного, рассветного воздуха. Дождь почти прекратился, небо светлело. В лагере ещё кипела работа — переносили трофеи, что-то чинили на катерах. Но для меня всё это превратилось в отдалённый, не имеющий значения шум.

Я дошёл до своего планера, стоявшего под маскировочной сетью. Ноги были ватными. Не думая ни о чём, сунул рюкзак под голову вместо подушки и просто повалился на мягкую, влажную траву прямо под крылом. Веки сомкнулись сами, будто их придавили. Последнее, что я смутно ощутил, — это далёкие, приглушённые голоса.

Сон навалился мгновенно и бесповоротно. Он был настолько ярок, осязаем, что не оставлял и тени сомнения — это реальность.

Я был не собой. Я был другим. Высоким, костистым, в чёрной, пропылённой форме. На плечах — странные, угловатые погоны. В ушах — гул голосов, говорящих на русском, но с непривычными, старомодными оборотами.

Я стоял в низком, наскоро сколоченном блиндаже. Стены укреплены жердями, вокруг тусклый свет керосиновой лампы. Передо мной — командиры. Форма — тёмно-зелёная, похожая на ту что была во сне с Нестеровым, но не совсем. Погоны, фуражки с кокардами, у одного даже монокль. Их лица сосредоточены и непроницаемы.

— … Прорвать оборону на этом участке, — говорил старший, тыкая указкой в раскинутую на столе карту. — Противник закрепился на высотах 73.5 и 74.2, огнём мешают переправе. Ваша задача проломить их позиции, подавить огневые точки и обеспечить прикрытие правого фланга переправы до полного завершения операции. Вопросы?

Голос, который исходил из моей груди, ответил хрипловатым басом, без тени колебаний:

— Вопросов нет, ваше превосходительство. Проломить и прикрыть.

Мне — нет, ему — кивнули, показывая что не задерживают. Я-он вышел из блиндажа в предрассветную мглу.

Вышел, осмотрелся.

Полевой лагерь раскинулся на многие сотни метров. Не палатки — брезентовые навесы, землянки. И техника. Незнакомые, угловатые, здоровенные машины. Мотоциклы с колясками, похожие на грубые железные ящики. Бронеавтомобили с высокими колёсами и пулемётными башенками. И танки. Их было несколько, выстроенных в ряд, как спящие чудовища.

Они не были похожи ни на немецкие «Тигры», ни на наши Т-34.