— Там видно будет, — сказал Морохин, забирая книгу-тайник.

Дарья повернулась ко мне.

— А ты мне теперь враг до конца жизни, — сообщила так же ровно. — Не прощу… Мерзавка, тварь!

Я только фыркнула.

— На себя посмотри… Переживу как-нибудь. Но если у него, — указала на Морохина, — по твоей милости случатся неприятности, я тебе глаза выцарапаю. При всех обещаю!

Швейцар от греха подальше выскочил из кабинета.

Провожаемые ненавидящим взглядом вдовы, мы вышли из дома на Французской набережной втроём — Морохин, Ульянов и я. Ульянов крепко держал в руках папку с документом. Оглядевшись, усмехнулся вымученно.

— Однако и вид у нас, — пробормотал он. — Аж люди оборачиваются.

Действительно, идущие мимо прохожие посматривали с любопытством, гадая, из какой подворотни вывалились двое мужчин и примкнувшая к ним девица. Виной тому было моё поцарапанное лицо (дотянулась-таки Дашка ногтями, лахудра), полуоторванный рукав пиджака у Морохина (спасибо Зарокову), распухшее ухо и разбитый нос Ульянова (Демон поработал). И все трое помятые, словно спали в одежде. В центре Санкт-Петербурга таких нечасто встретишь…

— Оборачиваются, так и чёрт с ними, — сказал Морохин с нетерпением. — Заедем на службу, Кирилл Сергеевич. А тебе куда, Катя?

— Да уж не в редакцию. Поздно уже и вообще… — Я взяла его за руку и спросила, не стесняясь Ульянова: — Дима, ты после службы приедешь? Я тебе рукав пришью. И пуговицы…

Он развёл руками.

— Ну, если пуговицы… Конечно, приеду, благодетельница!

И крепко поцеловал в губы — тоже не стесняясь Ульянова. Да и прохожих заодно.

Мог бы сказать — спасительница.

Глава одиннадцатая

Дмитрий Морохин

Опершись на гранитный парапет набережной, я пристально смотрел на Неву. В свете уходящего летнего дня ее вода казалась пронзительно синей. Отблески солнца украсили речной ультрамарин каскадами бликов, а в игре лёгких прозрачных волн ощущалась ни с чем не сравнимая свежесть.

Люблю Неву, люблю свой город. Москву я тоже люблю. Но она, первопрестольная, с её улочками и переулками, с архаичными дворянскими домами, с неисчислимыми храмами, церквями и церквушками, — вся она дышит прошлым. Иное широкопроспектный Санкт-Петербург. Он невыразимо прекрасен и устремлён в будущее. В нём воплотился взлёт и блестящие триумфы империи…

Философические мысли, не иначе, были навеяны созерцанием Невы. Прямо по Александру Сергеевичу: «На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн…» К философии же располагало бесцельное фланирование по городу в служебное время.

С утра я поболтался в кабинете, поговорил с коллегами, заскучал и, предупредив дежурного, сбежал на променад. Ульянов вернулся к себе на службу, Катя на несколько дней уехала с матерью в Рязань навестить бабушку, так что я остался предоставлен сам себе. И я просто не знал, что делать.

Проходивший мимо старичок в старомодном сюртуке окинул меня подозрительным взглядом и поинтересовался, который час. Я сообщил, что теперь три часа пополудни.

— Благодарю, сударь. — Помедлил, моргая выцветшими глазками. — А я вам так скажу: топиться — последнее дело. Не надо.

Я изумился.

— Да я, собственно, и не собираюсь…

— Правда? Вот и хорошо, — обрадовался старичок. — А то вот намедни одного такого еле выловили. Тоже, наверное, не думал, а потом взял и сиганул… Ни к чему это. Баловство.

Сердобольный старичок удалился, оставив меня в тягостном недоумении. Неужели я так мрачно выгляжу, что меня можно принять за потенциального самоубийцу? Доконало меня дело Себрякова…

Такого расследования в моей многолетней практике ещё не было.