Глава восьмая

Николай Второй, император Всероссийский, 44 года

Отец мой, император Александр Третий, был велик телом, помыслами и, главное, свершениями. Настолько велик, что, и сойдя в могилу, он продолжает отбрасывать на престол густую тень. Всё царствование моё — не что иное, как попытка выйти из этой тени. В каком-то смысле борьба с нею. Да, борьба!

Я знаю, чувствую, что и сегодня, после шестнадцати лет правления, меня продолжают сравнивать с отцом — увы, не в мою пользу. Тяжело от этого на душе, неспокойно, и сомнение в своей монаршей состоятельности не даёт спать. Иногда я ловлю себя на мысли, что начинаю отца ненавидеть. Грех даже думать такое, но…

При жизни я его боготворил. Серьёзная размолвка между нами вышла только однажды, когда я решил жениться на принцессе Гессен-Дармштадской, на моей горячо любимой, обожаемой Аликс. Отец был категорически против. По сей день мне тяжело вспоминать наш разговор, состоявшийся на прогулке в аллее гатчинского дворца.

— Ники! Я вроде бы русским языком говорю, а ты никак не поймёшь простые вещи, — сказал тогда отец.

— Это ты должен понять меня, папа́, — настаивал я горячо. — Я женюсь лишь на Аликс.

— Аликс она будет только для тебя и только в постели, — отрезал отец. — А для Российской империи она немецкая принцесса, вступающая в брак с наследником престола. И обязана родить этому престолу здоровых наследников. Подчеркну: здоровых!

— Почему ты это подчёркиваешь? — спросил я, заранее предвидя ответ.

— Потому что вынужден. — Отец чувствительно взял меня за плечо. Конечно, он не хотел причинить мне боль, просто рука его была огромна и невероятно сильна. — Знаешь ли ты, что в Гессен-Дармштадской фамилии существует заболевание, которое передаётся из поколения в поколение?

Я лишь кивнул. Знал, будь оно проклято, знал… По знаку отца мы сели на скамейку в тени под раскидистым клёном.

— Гемофилия, несвёртываемость крови, — продолжал отец. — Эта болезнь — проклятие на всю жизнь.

— Но Аликс совершенно здорова, — возразил я.

— Разумеется. Женщины в роду ею не страдают. Болеют их сыновья.

— Ты преувеличиваешь, папа́, — запротестовал я. — Отец Аликс вполне здоров.

— Ну, что ж, кого-то из гессенских мужчин гемофилия щадит, — вроде бы согласился император. Прищурился. — Это, знаешь ли, как лотерея. Ты хочешь рискнуть здоровьем будущих сыновей? А не боишься, что однажды на российский престол сядет неизлечимо больной монарх — твой наследник?

— Я хочу, чтобы она стала моей женой, — повторил я упрямо. Других аргументов, кроме желания, у меня не было.

— Даже ценой интересов династии и России?

Сказано было негромко, но так, что мне стало не по себе. И всё же я ответил:

— Но я люблю её больше жизни!

— Осёл! — рявкнул отец. В гневе он выражений не подбирал. — Ты цесаревич? Наследник престола?

— Странный вопрос. Конечно.

— Ну, так и рассуждай, как наследник. А то лепечешь тут про любовь, как слюнявый гимназист. Ты ещё заплачь… — Он перевёл дух. — Женись на той, которая обеспечит семье и России здоровый приплод. А потом люби, кого хочешь.

— Но это невозможно!

— Это необходимо.

Мне в голову пришёл ещё один довод.

— Не забывай, что она — внучка королевы Виктории, — напомнил я с ноткой государственной озабоченности. — Мне кажется, укрепить родственные связи с британской монархией в наших интересах.

О, сколько злой насмешки увидел я во взгляде отца!

— А вот у британской монархии всегда только один интерес, да и тот шкурный, — бросил он пренебрежительно.