Это уже было чересчур. Как он посмел так дерзко тыкать мне в нос покойным отцом? Опять отец! Всегда отец… Я еле удержался от грубости.

— Забудем, Сандро, — сказал я, не глядя на него. — Ты счастливый человек. У тебя есть море и небо. Ими и занимайся, а политику оставь мне.

На том разговор и закончился. Однако не забылся.

Ну, что ж… Пусть себе брюзжит. Пока дело ограничивается болтовнёй, я готов смотреть на его фронду сквозь пальцы. Сейчас меня больше беспокоит другое.

В конце своего замечательного письма Джорджи с тревогой пишет, что по его сведениям (а их предоставила английская секретная служба), в России тайно готовится публикация некоего документа, компрометирующего Великобританию в части её отношений с Россией. Якобы общественный резонанс от этой публикации может оказаться настолько сильным, что вобьёт серьёзный клин между нашими империями.

Джорджи назвал этот документ, и я его опасения разделяю. Дело может закончиться огромным скандалом… Успокаивает, однако, что автором будущей публикации в письме назван знаменитый историк профессор Себряков. А он, как известно, совсем недавно умер… Что, впрочем, не исключает попыток продолжить начатое им дело. Мало ли у нас оппозиционеров! Я дал команду Спиридовичу выяснить судьбу документа и, по возможности, добыть его, чтобы исключить возможность публикации.

В общем, с антибританской оппозицией в обществе пора кончать. А начну я с двоюродного дяди. Ох, уж этот дядя… Сандро возомнил себя крупным государственным деятелем (ха-ха) и мутит воду, хотя прекрасно знает моё желание всемерно укреплять связи с братской империей. Вот именно — с братской! Мы с Джорджи покажем пример благотворного сотрудничества, основанного на кровном родстве. Оно выше всех и всяческих недоразумений, имевших место в прошлом между нашими странами…

Встаю и подхожу к зеркалу. Вглядываюсь в отражение. Напротив стоит крепкий, среднего роста человек со взглядом величественным и отчасти надменным. Грудь тёмно-синего мундира пересекает голубая орденская лента, у сердца поблёскивает восьмилучевая звезда Андрея Первозванного.

— Я — император, — говорю своему отражению жёстко. — Всё будет, как решу я.

Вот так. А Сандро и все прочие пусть знают своё место.

Дмитрий Морохин

С Колей Уманским мы жили в одном доме и приятельствовали. Случалось, вместе охотились, рыбачили, по вечерам играли в шахматы. Я с удовольствием возился с его маленькими сыновьями. Коля с женой люди были радушные, и я частенько, поднявшись на этаж выше, вместе с ними обедал или ужинал. При этом Колина супруга Нина Терентьевна подкладывала мне лучшие кусочки и ворчала, что, мол, с холостяцкой жизнью пора кончать, а то кожа да кости…

А ещё она посмеивалась над нашим с Колей внешним сходством. «Двое из ларца одинаковых с лица», — говорила не раз, хихикая. Преувеличение, конечно. Хотя в чём-то мы действительно друг друга напоминали. Примерно одинаковые рост и цвет волос, схожие фигуры, усы с бородкой… В полумраке, пожалуй, и не отличишь. Особенно если отличить пытается человек, нас не знающий.

Врагов у Коли, насколько мне известно, не было. Так что шею ему сломал не его враг, а мой.

Осознав это, я на какое-то время впал в ступор, из которого вышел только с помощью Кати. Испуганная, она целовала меня, тормошила, что-то кричала. Не пожалела и оплеухи. Только тогда я очухался и, мигом одевшись, кинулся домой.

Дальнейшее вспоминать тяжело. На месте работала полицейская бригада, и Ульянов тоже приехал. Труп Николая уже увезли. Я поднялся в его квартиру, где застал рыдающую Нину Терентьевну… уже вдову… и прижавшихся к матери громко плачущих Ваню с Антошкой — малолетних, совершенно замечательных погодков.