Приехав в отделение, мы ушли ко мне в кабинет и долго сидели в молчании. Его нарушил сотоварищ.

— Только не вздумайте себя казнить, — сказал негромко и решительно. — Вашей вины в этой беде нет. Нам объявили войну, Дмитрий Петрович. А на войне сплошь и рядом гибнут мирные люди. Я воевал, я знаю.

— Что делать, Кирилл Сергеевич? — вырвалось у меня.

— Что делать? Сначала на вашем месте пошёл бы я в церковь и поставил две свечки.

— Почему две?

— Одну за упокой души вашего погибшего товарища. Другую — во здравие Катерины Владимировны Князевой. Меня, само собой, это не касается, но ясно же, не проведи вы эту ночь с ней, быть бы вам на месте Уманского.

И верно… В каком морге сейчас остывал бы мой труп, не ответь Катя на поздний звонок? Или откажись она принять меня в гости на ночь глядя? Хоть так, хоть этак, девушка-ураган, сама того не зная, меня спасла. На это раз по-настоящему.

Без стука отворилась дверь кабинета, и на пороге собственной персоной возник Говоров. Было это неожиданно. Из-за своей корпулентности он предпочитал принимать подчинённых у себя, сидя в покойном кресле, а не навещать их на служебных местах. Мы с Ульяновым поднялись.

— Сидите, сидите, — разрешил начальник и грузно уселся на стул. Посмотрел на меня хмуро. — Что там стряслось, Дмитрий Петрович? На вас, вон, лица нет. Доложите по пунктам.

По пунктам и доложил.

Первое: убит мой сосед по дому.

Второе: убийство произошло поздним вечером — покойный засиделся на службе в своём департаменте.

Третье: убийцей, несомненно, является хромоногий, о чём свидетельствует характер нанесённой смертельной травмы.

Четвёртое: поскольку Уманский с убийцей заведомо нигде не пересекался, то, стало быть, хромой поджидал у дома не его, а следователя Морохина, который за убийцей охотится.

Пятое: убийство совершено по ошибке. Убийцу ввело в заблуждение сходство между Морохиным и Уманским. Позднее тёмное время ошибку усугубило…

Выслушав, Говоров засопел. Сопение начальника обычно сигналило либо о тяжёлом настроении, либо о глубоком раздумьи. Или о том и другом одновременно, — вот как сейчас.

— Это факты, Дмитрий Петрович, — сказал он наконец. — А как вы их трактуете?

Я посмотрел на него с некоторым недоумением. По-моему, тут всё было очевидно.

— Преступная организация опасается моей, так сказать, следственной активности, — пояснил я нехотя. — Был взят Бутылкин, вышли на след хромоногого убийцы… Бутылкина взорвали, убийца сменил место жительства — тут концы зачищены. Однако остаётся Морохин, который продолжает работать. Убрать его — значит существенно затруднить следствие и тем самым в значительной мере обезопасить себя. Вот меня и решили убрать. Возможно, с подачи Зарокова…

— Вполне вероятно, — согласился Говоров мрачно.

— Видимо, за мной была установлена слежка, — продолжал я. — Выяснили, где я живу и когда приблизительно возвращаюсь домой. Далее, Зароков даёт убийце моё примерное описание. Он же не знал, что в доме есть похожий на меня человек… Вот, собственно, и всё. — После короткой паузы добавил: — И, если разобраться, ничего сверхобычного в ситуации нет. Ещё недавно, во время революции, полицейских чинов в стране убивали сотнями. Да и теперь никто из нас не застрахован.

Сопение начальника стало устрашающим.

— Вот ведь сволочи… — произнёс он и выругался по матери. — Устроить охоту на моего следователя! Ну, Зароков… Хоть за шиворот бери и в одиночную камеру…

— А что мы ему можем предъявить? — ответил я вопросом на вопрос.