Проводив Филатову, Морохин взял папку и взвесил на ладони.

— Солидно, — резюмировал он. — Судя по весу, Варакин и впрямь делал для Себрякова много чего. Значит, будем изучать.

— Будете, будете, — подтвердил я, вставая. — Не скучайте, Дмитрий Петрович. Оставляю вас в обществе папки. До завтра.

Морохин поднялся вслед за мной.

— Кирилл Сергеевич, — произнёс негромко, пожимая руку, — может быть, ваша служба внешнего наблюдения что-нибудь уже накопала? Я имею в виду, интересное?

Я лишь пожал плечами.

— Может, и так… Если что, узнаете первым после меня.

Приехав на службу и зайдя в свой кабинет, я убедился, что Морохин как в воду глядел. На столе меня ждал пакет с донесениями наших филёров.

Усевшись, я быстро проглядел их. Потом перечитал медленно. Вот, значит, как… Вскочил со стула, словно подброшенный пружиной, и покинул кабинет, не пробыв и десяти минут. Выйдя на улицу, схватил первый попавшийся экипаж. Мчась к Морохину, уже не в первый раз думал, что не зря сотоварищ пользуется репутацией одного из лучших столичных сыщиков. И уж точно, что интуицией бог его не обидел…

Морохина я нашёл закопавшимся в унылые бумаги из папки Филатовой.

— Ба, Кирилл Сергеевич! — воскликнул он радостно, с удовольствием отодвигая стопки листов. — Вы же вроде уехали до конца дня. Бумажник забыли?

Вместо ответа я сел напротив него и, достав из внутреннего кармана пиджака, протянул сложенный пакет.

Морохин мгновенно стал серьёзным.

— Донесения? — спросил он лаконично, принимая пакет.

— Они, — ответил я столь же лаконично. И закурил, ожидая реакцию сотоварища на полученные сведения.

Аркадий Говоров, начальник

следственного отделения, 54 года

Ах, как хорошо началось утро! Можно сказать, превосходно. Телефонировал мне товарищ начальника полицейского департамента Платон Борисович Перепёлкин. Кто не знает, — большой человек. Все назначения по нашей службе идут через него. Едва поздоровавшись, тут же перешёл к делу.

— Надо тебе сообщить, Аркадий Семёнович, что в следующем месяце Константин Прокофьевич уходит в отставку. Возраст, болезни, выслуга…

Константин Прокофьевич — это ещё один большой человек. Заведует в департаменте всем сыском. О его предстоящем уходе я уже знал (недавно в вышестоящем присутствии шепнули на ухо), однако по телефону сыграл неведение.

— Очень нам его будет не хватать, — сказал после приличествующей паузы. — Другого такого замечательного человека, пожалуй, и не найдёшь. А уж специалиста по сыску…

— Может, и не найдёшь, — согласился Перепёлкин строго, — однако должность надобно заместить. Мы тут подумали, посоветовались и хотим выдвинуть тебя. Не скрою, с министром предварительно согласовано… Что скажешь?

Как только сдержался! Как только не заорал, что согласен, что очень хочу, что уже не первый год мечтаю сесть в кресло Константина Прокофьевича… Вместо этого сказал солидно, сдержанно и слегка растроганно:

— Душевно я вам, Платон Борисович, благодарен. Если такое доверие окажете, то, видит бог, оправдаю, не подведу.

— Вот и славно, — заключил Перепёлкин. — Через неделю-полторы тебя пригласит Пётр Аркадьевич. А пока суд да дело подумай, кого вместо себя оставишь. Следователи толковые у тебя есть, а назначать кого-то со стороны в столичное отделение не хотелось бы. Нужен свой, который уже в деле. Завтра до вечера сообщи. — И положил трубку.

Первым делом перекрестился я на портрет государя-императора, висевший на стене. Вторым — открыл шкаф для бумаг, достал бутылку коньяку и налил большую рюмку. Вообще-то по утрам я не пью, но по такому случаю… Выпил не торопясь, истово, желая самому себе удачи.