— Изучив факты, контрразведка к обвинению следователя Морохина присоединяется, — сообщил я бесстрастно.

Смотреть на Говорова было страшно — вот-вот хватит кондрашка.

— Какие факты? Оба спятили, что ли? — Он грохнул по столу кулаком. — Да я вас обоих за оскорбительную клевету в порошок сотру! И не надейтесь, господин Ульянов, что мундир контрразведчика вас убережёт!

Морохин вдруг засмеялся. Злой был смех, нехороший.

— А вам не приходит в голову, что если я обвиняю вас в предательстве, то есть у меня на то веские основания? — осведомился, прищурившись.

— Плевать мне на ваши основания! — крикнул Говоров. — Оба вон из кабинета! Вам, господин Ульянов, у нас больше делать нечего, да вас больше и не пустят — я распоряжусь. И соответствующее представление вашему руководству нынче подготовлю. Ну, а с вами, господин Морохин, разговор будет отдельный. — Смерил сотоварища бешеным взглядом. — А для начала вы немедленно в письменном виде объясните своё возмутительное поведение. Чтобы через час явились с документом.

Морохин взял в руки один из лежащих перед ним листов.

— А он, собственно, уже готов, — сообщил холодно. — Могу огласить.

Не дожидаясь реакции (Говоров успел лишь открыть рот), сотоварищ приступил к объяснениям.

— Первое, что меня насторожило, — обстоятельства убийства Бутылкина. У эсеров пособник в тюрьме действительно был, иначе кто передал бы врачу записку, после которой тот отрёкся от своих показаний? Надзиратель Сидоркин или надзиратель Воробьёв — сейчас не важно. Но!

Сделав маленькую паузу, Морохин достал папиросы и закурил без разрешения Говорова. Тот, видимо, уже несколько успокоился, во всяком случае слушал с бесстрастным лицом.

— Мог ли простой надзиратель заблаговременно знать, когда и куда Бутылкина повезут на допрос? — продолжал Морохин. — Тюремщика предварительно ни о чём не уведомляют, да и с какой стати? Его дело телячье — открыть камеру и вывести заключённого. Стало быть, надзиратель (хоть Сидоркин, хоть Воробьёв) ни о чём предупредить убийцу не мог. О месте и времени допроса он просто не знал. — Сделал жест в сторону Говорова. — Зато знали вы. Сообщников предупредили, к приезду Бутылкина хромой подготовился. И в установленный час врача с конвоирами взорвал прямо у нашего здания.

Говоров гулко откашлялся.

— Всё же хреновый из вас следователь, господин Морохин, — сказал с отвращением. — Переоценил я ваши способности… А в голову не пришло, что кроме меня о месте и времени знал начальник тюрьмы Пивоваров? Я сам ему звонил, договаривался, когда и куда отправить Бутылкина.

— Отчего же, подумал, — ответил Морохин невозмутимо. — Именно поэтому считаю, что в данном эпизоде подозреваемых двое: вы и Пивоваров… Запомним это. Идём дальше. Кто мог предупредить хромого, что он раскрыт и назавтра по его душу готовится засада? Опять же вы. В этом случае больше некому. Потому и настояли, чтобы засаду перенесли на завтра, хотя я предлагал брать убийцу по горячим следам. Но вам требовалось время, чтобы предупредить эсеров. Те немедленно прислали к убийце связного, и оба исчезли в неизвестном направлении… Что скажете?

— Вы продолжайте, продолжайте, — произнёс Говоров. Откинувшись в кресле, сидел с полузакрытыми глазами. Лицо его цвело багрянцем, но во всём прочем держался спокойно. Я отметил про себя, что выдержка у него завидная — быстро взял себя в руки и напряжённо обдумывает ситуацию. — Кстати, про управляющего домом не забыли? Разве он не мог за денежку предупредить убийцу? А связного просто выдумал…

Морохин спорить не стал.