— Да есть одно местечко. — Савелий переглянулся с весело подмигнувшим ему Вороновым. — Где меня ждут и где мне будут очень рады.

— А я в семейном кругу, где же еще? — развел руками Андрей. — И вас, товарищ генерал, к себе на Новый год приглашаю, и вас, товарищ подполковник.

Придете?

— Надо подумать, — улыбнулся Богомолов. — Почему бы и нет?

Водка в бутылке кончилась. Рокотов убрал ее со стола, и через несколько минут Савелий и Андрей покинули кабинет на Лубянке.

Глава двадцать первая

Нелегалы

Яично-желтый фургончик реанимобиля с бросающейся в глаза надписью «AMBULANCE», выкатив из ворот «Лефортова», неторопливо двинулся в сторону центра. В это раннее утро движения на улицах почти не было. Снег, выпавший за ночь, уже растаял, превратившись в холодную маслянистую кашицу. Низкое небо выглядело серым и мрачным, и лишь разноцветные огоньки предновогодней иллюминации на столбах да украшенные по-новогоднему витрины напоминали, что до конца старого года оставалось лишь несколько дней.

В салоне реанимобиля были Максим Александрович Нечаев и двое мужчин.

После событий на Кутузовском проспекте истекающего кровью Лютого действительно отвезли в тюрьму. Оказали первую помощь и, быстро оформив нового постояльца, определили в одиночную камеру. Лютый пришел в себя на следующий день и, заметив на окнах решетки, без труда понял, чем закончилась для него вчерашняя безумная гонка. Понял и другое: теперь им вплотную займутся бывшие коллеги с Лубянки. Но, поняв все это, отчаиваться не стал: Нечаев всецело доверял Прокурору и знал наверняка — этот человек не оставит его своими заботами.

Так и произошло.

На допросы Максима не вызывали, в камере следователи не появлялись, да и лефортовские надсмотрщики — люкс-вертухаи (в Бутырской тюрьме — просто вертухаи), славящиеся своей суровостью, — не донимали нового арестанта «режимом». Пайка оказалась много лучше, чем можно было ожидать. Правда, на прогулки Нечаева не водили, но от этого он особо не страдал. Зато дважды в день в камеру приходил врач: щупал пульс, делал уколы, давал таблетки.

— А почему меня в санчасть не переводят? — полюбопытствовал арестант, знавший, что с его травмами не место в камере.

— Тут вам будет спокойнее, — ответил доктор.

Действительно, в одиночестве лефортовской камеры Лютому и в самом деле было спокойнее. Он мог собраться с мыслями и, проанализировав происшедшее, попытаться спрогнозировать будущее.

Главное было сделано: миллеровский наймит, тот самый горбоносый мужик, застреливший Габу-нию в туалете «Саппоро», пойман эфэсбэшниками. Теперь по неумолимой логике ему придется вешать на себя все убийства, совершенные от имени «Черного трибунала»…

А потому в будущее Нечаев смотрел без опаски.

Несколько раз Лютый мысленно возвращался к нескольким минутам перед тем, как он окончательно потерял сознание. Когда машина перевернулась, у него в мозгу молнией промелькнуло: «Вот и все, Максим, отгулялся ты на этом свете!»

Он знал, что еще есть шанс выжить после травм, полученных до аварии, но выжить после нее было практически невозможно. Поэтому, трезво оценив свои реальные возможности, Лютый мужественно принял неизбежное. Единственное, с чем ему было жаль расставаться на грешной земле, была Наташа, племянница старого «вора в законе», в настоящее время «прошляка» Коттона.

После гибели жены и ребенка Наташа была единственным на всем белом свете существом, к которому он был искренне привязан. Интересно, как до нее дойдет известие о его гибели? Скорее всего, услышит по радио, а может, увидит в «Дорожном патруле»: «Сегодня… на такой-то улице произошла авария… в которой погиб Максим Нечаев…»

Конечно, у него еще оставалась надежда, что Прокурор не найдет способ открыть правду его Наташе…

Мысли у него начали путаться и метаться от одного к другому, а тело стало вовсе невесомым, словно Лютый оказался в космическом пространстве.