Лютый без труда понял, что это за туннель, и, не раздумывая, направил свой полет к нему. Собственно, слово «направил» вряд ли уместно в данном случае: в сторону туннеля его понесла какая-то неведомая неостановимая сила.

Когда до входа оставались считанные метры, где-то высоко в небе раздался очень знакомый голос:

«СЛИШКОМ РАНО ЕЩЕ ЕМУ УХОДИТЬ!..»

«Интересно, кому предназначены эти слова?» — промелькнуло в сознании Лютого.

«ТЫ ДОЛЖЕН ЖИТЬ И ТВОРИТЬ ДОБРО НА ЗЕМЛЕ!..»

На этот раз у Лютого не было никаких сомнений: эти слова были предназначены именно ему, и никому другому. Эти слова прозвучали столь весомо, что могучая сила, влекущая его ко входу в туннель, словно притормозила, послушно приостановила его полет, и он замер у самого входа…

«ПОМОГИ ЕМУ, БРАТ МОЙ…» Снова прозвучал знакомый голос, и в этот момент Лютый вдруг увидел перед собой склонившееся лицо Бешеного… Максим тотчас ощутил прилив сил, и стало ясно, что ему действительно еще рано покидать землю: слишком много осталось на ней незавершенных дел…

Лютый осмотрелся: холодный антураж камеры, геометрически правильные перекрестья решетчатых прутьев на окне — все это, как ни странно, сейчас успокаивало Максима. Откуда-то пришло твердое убеждение, что в «Лефортове» он надолго не задержится. Еще прибавилась уверенность в том, что его здесь просто прячут: где же можно спрятать человека надежней, чем в тюрьме?..

Спустя шесть дней после ареста в пять утра арестанта разбудил контролер-коридорный:

— Задержанный!

— Я, — не мешкая отозвался Нечаев.

— На выход, с вещами!

Сперва Лютый удивился: почему люкс-вертухай не обращается к нему по фамилии. Затем вспомнил, что ни по имени, ни по фамилии тут, в «Лефортове», к нему вообще никто не обращался ни разу, если не считать первый день, когда оформляли документы. Сопоставив факты, он понял: Прокурор постарался сделать так, чтобы его, Максима Нечаева, в этой тюрьме навсегда позабыли.

Никаких вещей у Лютого не было, и, умывшись, он быстро покинул камеру.

Идя коридором, застланным ковровой дорожкой, и сопровождаемый каким-то сотрудником в штатском, Нечаев неожиданно поймал себя на мысли: одиночную «хату» «Лефортова» он покидает не без сожаления. Нет, не из-за страха за свою жизнь… Где еще ему придется так полноценно отдохнуть?..

Необходимые формальности, связанные с освобождением, заняли минут пятнадцать, при сем присутствовали лишь трое: он сам, сотрудник, который оформлял его в день прибытия в «Лефортово», и сотрудник в штатском, который вывел его из камеры.

Уже в половине шестого Максим, в сопровождении того же сотрудника в штатском, садился в желтый реанимобиль, дожидавшийся его в лефортовском дворике.

В машине, кроме водителя, был еще один сотрудник в штатском, похожий на первого: такой же серенький, неприметный мужичок. Оба с на редкость незапоминающимися лицами. Окинув недавнего арестанта цепким взглядом, первый, видимо бывший за старшего, произнес негромко:

— Прокурор распорядился доставить вас домой. Насколько нам известно, в вашем распоряжении три квартиры в Москве и одна в Подмосковье. Куда везти?

Максим, недолго думая, назвал адрес самой отдаленной. И не потому, что он не спешил домой. Просто захотелось проехаться по Москве, посмотреть на заснеженные улицы, на предпраздничную иллюминацию, которую к утру еще не успели погасить…

Спустя минут сорок яично-желтый фургончик реанимобиля остановился у подъезда многоэтажки в Южном Бутове.