О мужчина, торгующий очками! Мне понятно твое недовольство. Не знаю, видел ли ты девичью улыбку или нет. Наверное, она предназначалась именно тебе. Но я похитил ее с твоего прилавка. Ты был так увлечен своими иероглифами, что твое лицо казалось безразличным, даже когда ваши глаза встречались. Но ее улыбка предназначалась именно тебе. И если бы не мое присутствие, именно ты ответил бы ей такой же улыбкой. Но, увидев мою невинную улыбку в ответ на такую же невинную улыбку девушки, которую я успел похитить до того, как отец или старший брат проводит ее домой, ты ответил мне улыбкой недоброй. Скажу привычными тебе словами: глаза твои затуманены, взгляд твой косит. Но завтра снова настанет вечер, и послезавтра снова настанет вечер. И я желаю тебе, чтобы твой башмачок неустанно выводил иероглифы и пробурил бы землю насквозь.

О девушка, торгующая бенгальскими огнями! О моя милая левша! Может быть, тебе это и все равно, но только не смотри так пристально в глубь того колодца, который выроет своими башмачными иероглифами этот мужчина. А не то закружится голова и ты упадешь. Я не знаю, что лучше – упасть или нет. Но самое лучшее – последовать за повозкой пришедшего за тобой отца и идти по заснувшим улицам, вспоминая о мужчине, который торгует очками. А как насчет того, чтобы поджечь разом все чудесные салюты с твоего прилавка и устроить великолепный огненный праздник на улицах безлюдного города? И тогда твой торговец очками подпрыгнет от удивления и растворится в воздухе.

Серебряная дорога

1 сентября 1924 года.

– Ну что, бабка, пошли?

Промышлявший нищенством и весьма сообразительный мужчина по имени Кэнта достал из мусорного бака рваный армейский ботинок.

– А ты знаешь, что устраивает на Рождество ихний бог? Вот ты спишь, а он тебе в ботинок подарок ложит. И так каждый год. Видала, сколько сейчас носков в магазинах?

Произнося эту речь, Кэнта переворачивал ботинок и так и сяк, выбивая из него пыль.

– Может, в этом ботинке целый клад запрятан. Ну там монеты разные – и сто иен, а может, и тыща.

Земля еще не просохла. Прислонившись к забору, бабка вертела в руках красный гребешок.

– Это, наверное, девушка.

– Чего?

– Девушка, говорю, гребешочек-то обронила.

– Это точно.

– Лет шестнадцать ей. Да я тебе этот гребешочек уже показывала.

– Хватит тебе о дочке вспоминать. Покойница она уже.

– Сегодня ровно год, как померла.

– И ты потащишься туда? Туда, где склад был?

– Пойду туда и гребешочек по речке пущу. Чтобы душа ее успокоилась.

– Чем про нее думать, лучше бы вспомнила, как сама молодая была. А я, между прочим, очень тебя вчера дожидался. Вернулся, на второй этаж поднялся. Людишек из нашего тряпья выгнал. После них там тепленько было. Лежу, бока грею, тебя дожидаюсь. А тут ты со своим гребешочком – ревешь. Мы с тобой уже почти год вместе попрошайничаем. Вот бы ты помолодела – тогда и пожениться можно. А уж потом хоть и помирай. А мне тут одна молодуха мармеладу дала. Тебе ведь еще и пятидесяти нет?

– Пятьдесят шесть мне. А мужу, покойнику, на два года меньше было. Послушай, я сон видела. Там, на вещевом складе, все на свете покойники собрались. Тьма их. По длинному-длинному мосту идут. В рай, значит, направляются.

– Я бы тоже пошел. Сегодня сладкое сакэ пить буду. А когда к складу пойдем, я тебе левый ботинок дам. А правая нога и так у тебя в порядке.

Кэнта сунул ногу в ботинок, потом отряхнул бабкину спину.