Луповские были аристократами, революция выгнала их из России, и они превратились в бродяг. В перерывах между сеансами тринадцатилетняя Анна играла на пианино, девятилетний Израэль пиликал на виолончели, а Даниэль – ему было семь – пел колыбельные.

Старшеклассник пришел в общежитие и сказал сестре:

– Кошелек вернули. Я обратился в полицию. Они сказали, что его принесла какая-то бедная русская девочка.

– Это удача. Мы должны ее отблагодарить.

– Она бродяжка. Теперь ее уже не сыщешь – бесполезно. Но мы можем это дело как-то отметить. Давай купим какую-нибудь русскую вещь.

– После революции ничего русского в магазинах нет. Разве только что-то из кожи.

– И все-таки давай купим что-нибудь хорошее. Чтобы надолго осталось.

И в том же самом универмаге они купили сестре красную косметичку из тонкой ягнячьей кожи. Выходя через несколько лет замуж, сестра взяла ее с собой в свадебное путешествие.

Мартовским вечером по тротуару Гинзы шла стайка подростков весьма подозрительного вида. Он уступил им дорогу возле одного из деревьев, посаженных вдоль улицы. Стайку замыкала красивая девушка – ее лицо было белым, как у восковой куклы. Платье в горошек, старая черная шляпа надвинута на глаза, студенческое пальтецо, ноги в сандалиях – ноги, в которые хочется впиться…

Она чуть коснулась его плечом. Он крикнул ей вслед: «Анна, Анна!»

«Не Анна я, а японка», – отчетливо выговорила она и исчезла – будто ветром сдуло.

Бубня про себя «Не Анна я», он вдруг спохватился и полез в карман пиджака. Кошелька не было.

Внебрачный сын

1

И он и она были писателями. И уже одно это могло послужить достаточной причиной для заключения брака. Точно так же, как и для его расторжения.

Брак их был прекрасен. Поскольку у нее было достаточно сил для развода.

Их развод был тоже прекрасен. Потому что у нее было достаточно сил, чтобы они оставались друзьями.

А кроме того, и мальчик, рожденный ими, тоже был прекрасен.

И спора о том, кому он достанется, тоже не возникало.

2

Его повесть и ее повесть появились в одном и том же месяце. Но в разных журналах. Он писал о любви к ней, она писала о любви к нему. Ровно то, что и требуется под этим необъятным небом.

Она прочла обе повести подряд. Передернула плечами, подавила смешок. Она кружилась по комнате и пела. Взяв сына за руку, вышла из дому.

На его столе лежали два тех же самых журнала.

– Ну что, давай отпразднуем это дело? Замечательно, правда ведь?

Избегая любопытствующих глаз, они отправились по темной улочке – точь-в-точь как много лет назад.

– После того, как мы простимся, ты ведь отправишься в ту же самую квартиру, где жил до встречи со мной. Грустно тебе станет. Может быть, ты хочешь, чтобы я переехала куда-нибудь подальше?

– Да уж, развестись-то мы развелись, но ты так близко – только руку протяни.

– Давай так устроимся, чтобы и мысли о встрече не возникало.

– Не все так просто. Мы ведь пишем друг о друге. И пишем неплохо.

Они хорошо провели время в ресторане. На обратном пути сын заснул в такси.

– Жалко его будить. Давай уж доедем до тебя – пускай там и останется.

3

Оставшись с сыном вдвоем, отец на следующее утро мучился от того, что не знал, чем его накормить. Даже на привокзальной улице не мог найти ничего подходящего. Он спрашивал мальчика, но внятного ответа не получал.