Закончив сделку, один из парней удалился, а второй, несмотря на светивший ему прямо в лицо фонарь, не двигался с места, опираясь на оконную решетку.

Патрульный приближался к нему с осторожностью. Он испытывал липкий страх и от волнения даже забыл про свисток. Подходя все ближе и ближе, он оказался на расстоянии двух метров от объекта угрозы. Парень даже не шевельнулся. Если это вызов, он его примет. Только когда они уже находились вплотную друг к другу, юноша сделал шаг назад, и траектория его движения пересеклась с движением фонаря.

Мужчина не хотел проблем, не хотел вступать в драку, не хотел, чтобы наркоманы околачивались рядом с его домом, – он не хотел быть там в этот момент.

Фонарь неожиданно взметнулся вверх. Луч света описал какую‑то судорожную линию, его рваные движения напоминали безумную пляску, когда она завершилась, на земле, умирая, лежал человек.

Цвет его крови в темноте слился с цветом асфальта.

– Как такое могло произойти? Дебилы! Что вы творите? Где были полицейские? Вынуждаете выходить на улицы простых горожан и там их бросаете! Этих людей самих надо сдерживать, чтобы они не разнесли все вокруг! Что вы молчите?

Гнев прокурора Николы Маттеуцци на подчиненных достиг высшей точки и излился на их головы потоком грубостей. В настоящий момент он созвал на совещание всех сотрудников, отвечающих за поддержание порядка и розыскные действия: командира карабинеров, начальника уголовного розыска, комиссара полиции с его заместителем и, наконец, своего заместителя Де Сантиса.

За исключением Кау, Мормино и Де Сантиса, все остальные прибыли с предыдущего собрания у мэра с участием главы правительства. Разумеется, сотрудники следственных органов не были желанными гостями за столом, где решались политические вопросы. Поэтому ни Маттеуцци, ни Мозелли, ни Граффер не имели ни малейшего намерения рассказывать здесь подчиненным, что им пришлось выслушивать требования, лишенные здравого смысла. Они получили крепкую взбучку от мэра, который, к их несчастью, имел превосходные отношения с кабинетом министров вообще и министрами внутренних дел, обороны и юстиции в частности. Теперь им нужно было найти козла отпущения.

Между собой они не церемонились в словах. Комиссар полиции, на которого обрушился Маттеуцци, попытался оправдаться:

– Все агенты, имеющиеся в нашем распоряжении, были на улицах.

– Их сил недостаточно.

– Я уже попросил у министерства подкрепления.

– Этим проблему не решишь.

Мозелли и Маттеуцци прекрасно знали, что просить о помощи политиков означало лишь возможность снять с себя ответственность за поражение, и в эту игру все присутствующие умели играть превосходно. То, что назревало за стенами кабинета, грозило перерасти в мощный взрыв, способный полностью разрушить их карьеру.

Прокурор поднялся и по очереди оглядел своих гостей. Это был один из его излюбленных приемов: обозревая присутствующих сверху, он тем самым демонстрировал свое главенство.

Затем Маттеуцци развернул свою массивную фигуру престарелого атлета‑копьеметателя в сторону генерала Граффера.

– Мне нужны ваши люди, генерал. Я хочу, чтобы на улицах чувствовалось присутствие и карабинеров и полицейских. Но вам необходимо разделить между собою зоны, – продолжил он, указав на начальника полиции, – таким образом, чтобы каждый квартал охранялся двадцать четыре часа в сутки без перерыва. Первый же патруль, уличенный в отлынивании от своих обязанностей, должен быть показательно наказан. Пусть прочувствуют всю серьезность ситуации. Этого я жду и от ваших ребят, – Маттеуцци снова обратился к Мозелли, – уважения к празднику и максимум бдительности.