– Это что, – спросил Шкедт, – за хуйня сейчас случилась? – Он пощупал шею, где теперь висели три цепи: оптическая, проектор и эта новая, самая тяжелая.

– Кошмар иногда забирает себе в голову, что ему нужны конкретные люди…

Расслышав тембр ее голоса, он обернулся.

– …залучить конкретных людей к себе в гнездо. – Порывшись в одеяле, она извлекла гармошку, отложила и снова порылась.

– А раньше хотел тебя? А Фил при чем?

– Я же рассказывала, Фил был мой парень, до того как мы с тобой познакомились.

– Какой он был?

– Черный, довольно умный; довольно милый, довольно цивильный. Приехал сюда посмотреть что и как, вроде тебя вот… – На последних словах голос зазвучал глухо. Шкедт снова обернулся: Ланья выныривала из ворота и одергивала рубашку поверх тряских грудей. – Во всю эту шляпу у Калкинза особо не въезжал. И у Кошмара тоже.

Край одеяла шатром вздыбила орхидея. Потянувшись за ней, Шкедт разглядел почти акр обугленной травы поперек луга. По краям вился дым. Этого раньше не было. Шкедт нахмурился. Не было, точно.

– В коммуне он всем, пожалуй, нравился. Но от таких людей довольно быстро устаешь. – (Шкедт услышал, как вжикнула молния у нее на джинсах.) – Кошмар забавный. Мило, пожалуй, что спросил, но я не сливаюсь в экстазе. Ни с кем.

Шкедт сунул руку в сбрую орхидеи, защелкнул браслет. Горелым несло очень сильно. Он распрямил погрызенные и раздутые костяшки, пошевелил пальцами, короткими и в шрамах…

…щекочет ему плечо.

Он подпрыгнул, развернулся, пригнулся.

Листик скатился по плечу, просквозил по коленке, закружился, опустился на землю. Задыхаясь, с колотящимся сердцем Шкедт поглядел вверх на косой ствол, на гигантский сук у культи какой-то толстой крупной ветки, на голые ветви и ветви, увешанные драным беж, на перекрестья прутиков – точно небо склеили из осколков.

Вся кожа исторгла влагу, и стало холодно.

– Ланья?..

Он оглядел поляну, снова перевел взгляд на одеяло. Она бы не успела надеть кроссовки!

Но ее кроссовки исчезли.

Он обошел дерево кругом, хмурясь, глядя на обугленную траву и другие деревья, посматривая на это.

С орхидеей и в цепях он вдруг острее ощутил свою наготу, чем по пробуждении с Ланьей в кольце скорпионов.

Вернулась в коммуну, подумал он. Но зачем так сбегать? Он постарался припомнить странность в ее голосе. Гнев? Но это глупо. Он коснулся цепи, которую повесил ему на шею Кошмар. Это глупо.

Но стоял он очень долго.

Затем – и все тело его двигалось теперь в ином ритме – сделал шаг к дереву, и еще шаг; и третий шаг, и ребром стопы вжался в корень. Подался вперед, приник к коре коленом, и бедром, и животом, и грудью, и щекой. Закрыл глаза и закованной рукой потянулся высоко-высоко и вдавил пальцы в ствол. Глубоко вдохнул древесный запах и всем телом толкнулся в плавный изгиб. Кора царапала перемычку между пенисом и мошонкой, царапала косточку на щиколотке, низ подбородка.

Из уголков глаз текла вода. Он слегка приоткрыл веки и тотчас зажмурил – все искажалось.

Вооруженной рукой – пульсирующим послеобразом фотовспышки пришел и ушел порыв вогнать орхидею до флоэмы – он нежно провел ножами по коре. Вертя рукой так и эдак, слушая случайные шепоты, снова и снова он гладил дерево.

Затем оттолкнулся – кора цеплялась за волосы на груди, за волосы на лобке.