– Не уверен.

– Танцует в этом кабаке чокнутом, «У Тедди».

– Парнишка такой, серебристые волосы?

– Она клевая. Психованная. Но клевая. – Перец качнулся вперед. – Мне б водички, ексель.

– Пошли к раковине.

Перец нестойко шагнул мимо, проковылял вокруг перегородки.

Шкет пошел следом.

Перец открутил один кран и отдернул руку, едва трубы завели свои жалобы.

– …ничего не течет, – отметил он.

– Погоди секунду.

Струйка текла с полминуты; в конце концов Перец скривился:

– Ексель, тут и пить-то нечего. – Развернулся и заковылял в двери. – Мне б, сука, воды.

Шкет, досадуя и забавляясь, закрутил кран и тоже вышел. Перец взбирался на склон.

Шкет посмотрел, как Перец одолел несколько шагов, и повернул к коммуне.

– Эй!

Шкет обернулся:

– Что?

– Ты со мной не пойдешь?

Забавное съежилось до чуточного.

– Нет.

Но и это чуточное побудило его подождать ответа.

– Эй, тогда это. – Перец повернул назад – теперь он не столько ковылял, сколько кривоного рысил. – Может, я тогда с тобой, а?

Шкет зашагал прочь: ответа он хотел не такого.

Перец его догнал.

– Слышь, пойдем, куда ты идешь, а потом пойдем, куда я, а? Так честно.

– Вон там питьевой фонтанчик.

– Не-не, слышь. Ты ж торопишься. Не хочу тебя тормозить.

Шкет вздохнул, принял решение и взревел:

– А НУ ПОШЕЛ НАХУЙ!

Перец застыл и заморгал.

Шкет перевел дух и пошел дальше, тряся головой. Не люблю орать на людей, подумал он. А затем с улыбкой: неправда, мне просто редко выпадает случай.

Он вошел под деревья, обступавшие поляну.

Шлакоблоки ближайшей стенки очага опрокинуты. В воздух сочится дым. Трава посерела от пепла.

Ни души.

В десяти футах от стола валялся драный спальник, которым никто не пользовался, потому что как-то раз в нем кто-то болел и испачкал его блевотой и поносом.

Недоумевая, Шкет меж оберток и консервных банок пошел к очагу. (На скамье у стола кто-то перевернул коробку с мусором.) Сандалией разворошил золу. Полдюжины углей вспыхнули красными пятнышками – запульсировали, подрожали и погасли.

– Ланья?

Он обернулся, подождал ее ответа, в этом кольце туманной поляны опасаясь любого шума. Даже в зените проектного периода у очага обычно околачивалось с полдюжины человек. Под скамьей лежал драный плед – но он там лежал всю неделю. Спальники и скатки, прежде громоздившиеся под деревьями и за поленницей, все куда-то исчезли.

– Ланья!

Решили переехать? Но она бы знала и сказала ему. Не считая поваленных шлакоблоков очага – ни малейшего признака заварухи; только мусор и сумбур. Он с Ланьей приходил сюда поесть… сколько раз? Вел себя тихо, был взвешенно вежлив. Он минутку пофантазировал: флегматичность и отрешенность его были так невыносимы, что все, при поддержке Ланьи, сговорились его покинуть, нежданно и немо. Он бы пофантазировал дольше минутки, если б от этой мысли не захотелось смеяться; и все равно хмуриться было как-то уместнее.

– Ланья?

И он всмотрелся меж деревьев.

Сообразив, что ее засекли, фигура в кустах – а это был Перец – нерешительно вылезла.

– Ты тут ищешь кого-то, эй? – Перец вытянул шею, поглядел влево, затем вправо. – Они, по-моему, все свалили, знаешь.

Шкет досадливо втянул воздух сквозь зубы и снова осмотрел поляну, а Перец между тем прикидывал дистанцию.