Пока Шкет и Денни добежали, вопль лишился голоса и превратился в выдох.

На тротуаре они задрали головы и посмотрели, куда смотрела она.

С края тротуара над домами было видно три четверти диска. Облака его затуманили – если сощуриться, можно смотреть, – но он взбирался по небу, заливая крыши, выше, выше и выше. Зримая его часть заполняла полнеба. И, сообразил Шкет, полнеба – это гигантское небо! Тезис, впрочем, растворился в невозможности. Во всяком случае – в недоказуемости. Окружность сияла золотом. Все напоминало горящий металл.

Ланья, задыхаясь, прижалась к его плечу.

Денни говорил:

– Чё?.. – и пятился на шаг, и повторял: – Чё?.. – Задом пихнул Шкета. Голова развернулась, лицо (глазницы – точно чаши плавленой меди, истекавшей на щеки) как у маньяка. – Эй, это… что-то, да? – Вопрос был не риторический. – Что-то, да? – Отвернулся, опять сощурился.

– Это что? – прошептала Ланья.

– Это солнце, – сказал Шкет. – Вы что, не видите? Это просто солнце.

– Господи, мы на него падаем… – Горло у Ланьи перехватило, она выдохнула, а потом заплакала.

– Ай, да ладно тебе! – сказал Шкет. – Ну перестань, ну?..

– Господи… – прошептала она и снова посмотрела.

Он глядел в ее лицо, открытое, и поблескивающее, и дрожащее.

– Это опасно? – шепнул Денни. – Мне страшно как пиздец!

– Оно растет! – взвизгнула Ланья, повернулась и съежилась на корточках, руками обхватив лицо.

– Ничего оно не растет, – сказал Шкет. – А если да, то медленно, нам не видно. Эй, да ладно! – и стукнул ее по плечу.

Орхидея качнулась на цепи, защекотала грудь, замерцала. Это не греза, подумал Шкет. Я уже грезил. Это не греза; то есть это… Ленты мускулов до боли стиснули горло.

– Эй! – Он кулаком побарабанил Денни по спине. – Эй, ты живой?

Распахнув глаза и набрав полную грудь воздуха, Денни выдавил:

– Ага!

Ланья кулачками терла лицо, растягивая его морщинками, щурясь в этот огромно-огромно-огромный круг.

– Ладно, – повторил Шкет. – Пошли, всё.

Денни послушался – мигом, явно не поняв зачем.

Ланья подождала, когда они сделают три шага (Шкет обернулся), и со смятенным лицом кинулась следом. Поймала его за руку. Другую руку он протянул Денни, и тот крепко в нее вцепился. Мальчик вспотел.

– Это что-то. – (Шкет снова глянул в небо.) – Никогда такого не видел.

Шкет поглядел на Ланью: та странно смотрела на него, а куда идет – не смотрела.

– Мы не падаем на солнце, ничего такого, – сказал Шкет. – Иначе бы уже сгорели. А даже не жарко. – Он посмотрел на Денни – тот отвел глаза от неба, перехватил его взгляд. – Да господи боже мой, – сказал Шкет. – Это, вообще-то, блядь, довольно смешно, нет? – Они не засмеялись. – Тут ведь ничего не поделаешь. – Он засмеялся один. Приятно.

– Но что это такое? – повторила Ланья. Говорила она уже поспокойнее.

– Не знаю, – сказал Шкет. – Я не знаю, что это, блядь, такое!

Из-за угла на всех парах вывернул Саламандр (волосы – раскаленная адская ржавь) и затормозил посреди улицы, расставив сапоги, согнув локти, раскачивая кулаками на весу.