Та стояла прямо за дверью – и злилась.

– Что такое?

– Тут же люди жили! – прошипела она. – Ты что… – И покачала головой.

– Я не знал, – ответил Шкет. – Это ты выбрала дом.

– А я не знала, зачем он тебе! – Говорила она напряженно и тихо, словно боялась, как бы не подслушал гигантский диск над крышами. – Ты чего хотел-то вообще?

– Да все равно, – пожал плечами он. – Пошли.

Она втянула воздух сквозь зубы и дала ему руку. Он провел ее через комнату, где народу осталось вполовину меньше.

Пред неоновым конфетти, что рассыпал гудящий телевизор в соседней комнате, качались и толкались фигуры.

– Держи. – Сиам забинтованной рукой протянул ему бутылку.

– Мне бы, наверно, – сказал Шкет, – сначала пожрать. – А затем все равно взял бутылку и трижды по чуть-чуть глотнул дурного обжигающего виски. – Будешь?

– Нет, спасибо, – тихо сказала она и обеими руками взяла его за локоть.

Вместе с ней взбираясь по лестнице на третий этаж, Шкет сказал:

– Я хочу, – фраза разрешилась, как мучительно припоминаемая идея, которая лишь теперь сдалась сознанию, – что-нибудь написать.

Он удивился, когда она взбежала по лестнице до конца, что-то взяла с телефонного столика, обернулась:

– Вот. Тут ручки нет. Но у тебя своя. – Он удивился и развеселился, увидев, чем окрасился ее напор в лучах из приоткрытой двери в конце коридора.

Он забрал у нее телефонный блокнот, толкнул ближайшую дверь…

Под бушлатом, распахнутым под ней на полу, девушка была нага. Краешек оконного света из-за жалюзи лег поперек темно-синей шерстяной ткани, стянул ребра, как шнуром. Саламандр над другой девушкой поджимал веснушчатые ягодицы, распускал и поднимался, опускался и поджимал, расслаблял и поднимался меж толстых ног. Это, сообразил Шкет, девчонка, которую он не знал по имени, которая сказала «до свидания», с которой он занимался любовью.

– А, – сухо прокомментировала Ланья.

Девушка в бушлате открыла глаза, тихонько вскрикнула, перекатилась на бок и цапнула Саламандра за спущенные на бедра штаны хаки. Саламандр заворчал, приостановился, глянул через плечо, сказал:

– Эй! – и улыбнулся во весь рот. Неловко поманил. (Другая девчонка, на полу, тяжело дыша, поджала губы, все-таки не вполне изобразив гнев.) – Давай к нам, мудоеб! Поделись своими, а я с тобой своими поделюсь.

– Ни в чем себе не отказывай. – Шкет попятился от двери, не отпуская Ланьиной руки.

В коридор набились люди. Шкета пихали черные локти и бурые плечи.

– Там чё такое? – Между Шкетом и Ланьей втиснулся белокурый Денни.

– Не лезь туда, хуесос. – Шкет обхватил пацана за грудь и оттащил от двери.

– Почему?

– Потому что я взревную как пиздец.

Денни нахмурился, дернул плечами, сказал:

– Ладно, – и вывернулся из-под Шкетовой руки.

Сеньора Испанья подошла, покачала головой и произнесла почти пьяно:

– Ёпта! Вот это конец. Нам же, небось, конец, да? – Она влилась в толпу, и ее цепи задели Ланью по плечу.

Ланья дернула Шкета за локоть.

– Сюда, – громко сказала она, и остальные обернулись. Шкет отпихнул в сторону человека («Эй, как делишки, Шкет?»), который совал ему в лицо бутылку.

У подножия лестницы, держась за руки и задрав головы, стояли два знакомых длинноволосых малолетки (из парковой коммуны?).